Укрываясь за низким парапетом, я переполз к углу дома. Отсюда — ближе к немцам. Улучив момент, я бросил еще одну гранату. Опять недолет, но рвануло уже под самыми окнами.
Парашютисты от взрыва попрятались, стрельба на мгновение прекратилась, и я рванул через улицу к дому, выдергивая на бегу чеку третьей гранаты. Зашвырнув ее в окно, сам упал перед домом.
Грянул взрыв, а через пару секунд внутри дома раздались автоматные очереди. Потом все стихло.
Из окна высунулся лейтенант:
— Эй, боец! Ты где?
— Тут я, около дома.
— Молодец, хорошо с гранатами подсобил.
— Случайно получилось. И гранаты не мои — немецкие, у парашютиста в сумке нашел.
— Вдвойне молодец, что сориентировался.
Стрельба на соседних улицах и переулках то прекращалась, то снова вспыхивала. Наши теснили немцев и добивали последние очаги сопротивления.
— Идем дальше.
Лейтенант легко выпрыгнул из окна. На ходу отбросил пустой магазин, вытащил из-за пояса другой и подсоединил к трофейному автомату.
— Гранаты у немцев дерьмовые, — со знанием дела сказал он. — Запалы долго горят, учти. Мы уже приловчились: упала граната в окоп — бросаем назад.
— Понял уже.
Из переулка выбежали два немца. Увидев нас, они на мгновение растерялись. Этого было достаточно. Мы одновременно открыли огонь. Парашютисты упали замертво.
— Вот что, боец. Ты иди по левой стороне, а я — по правой. Так мы быстрее врага обнаружим, да и одной очередью нас обоих не зацепит.
Мы разделились. Пальцы на спусковых крючках, пот со лба градом, глаза перебегают с домов на деревья. Городской бой — он самый сложный. Дистанции маленькие, противник может появиться внезапно, времени на раздумья нет, действовать надо молниеносно. Чуть зазевался — и ты труп.
Из-за дома на лейтенанта набросились двое. Почему немцы сразу стрелять не стали — вопрос. Живьем взять хотели или встреча была неожиданной и оружие в ход пустить не успели? Схватились с лейтенантом врукопашную. Только меня они не заметили, и, когда один из немцев — рыжий детина с ранцем за спиной — повернулся ко мне задом, я всадил в него очередь. Подбежал к лейтенанту, а тот уже повалил немца. Фашист тоже здоровый верзила, в правой руке нож сверкает. Обеими руками лейтенант перехватил руку немца, от удара удерживает. Подскочил я да с ходу — автоматом ему в лицо, аж кровь брызнула. Обмяк фриц, а тут и лейтенант изловчился — вывернул кисть немцу и всадил его же нож ему снизу, в подбородок.
Сполз с немца, отдышался.
— Ну и здоров — как боров. Спасибо, боец, вовремя подоспел.
— Сержант Колесников, — представился я.
— Лейтенант Кравцов.
Стрельба в городе затихала, звучали только отдельные выстрелы. Добивали десант.
Лейтенант встал, отряхнул брюки, поднял автомат с земли:
— Как думаешь, сержант, десант действительно на город хотели сбросить?
— Нет, — с ходу ответил я. — На город десант не сбрасывают — велика опасность получить травму при приземлении, да и десант не сможет собраться быстро в один кулак. Промахнулись немцы, ветер не учли.
— Ты гляди, какой догадливый. Я также мыслю. Еще вот думаю — дорогу они оседлать хотели, что от Сафоново к Дурово идет. Излюбленная их тактика — дороги в тылу захватывать да связь резать. Ты откуда такой смекалистый, сержант?
— Танкист я.
— Это я по комбинезону догадался, — улыбнулся лейтенант. — А чего не на танке воюешь?
— Подбили — сгорел танк. Нынче в пехоте обретаюсь.
Лейтенант задумчиво смотрел на меня, думая о чем-то своем:
— Пойдешь ко мне в разведку? Я из 38-й дивизии, группа генерала Константина Рокоссовского. Слыхал про такого?
— Приходилось.
— Я — командир взвода дивизионной разведки. Мне такие, как ты, — во как нужны! Хорошо действуешь, сержант, — находчиво, по обстановке.
В душе всколыхнулись полузабытые юношеские мечты о разведке, вспомнились рассказы о смелых рейдах бесстрашных, неуловимых разведчиков за линию фронта, добытых «языках», раскрытых планах неприятеля и — чего скрывать — мечты об ордене Красной Звезды на груди или хотя бы медали. Но сейчас шла страшная война, и я понимал, что разведка — не столько романтика, сколько нелегкий труд, который не каждому солдату и по плечу. Но именно к такой солдатской работе тянулась моя деятельная натура. Коль уж приходится воевать, лучше так, чем прозябать в окопах, когда инициатива зачастую наказуема, а сзади «прикрывает» заградотряд.
Потому и думал я недолго:
— Пойду, — выдохнул я.
— Только смотри, — предупредил лейтенант, — не говори потом, что страшно, что уйти хочешь. У нас закон один: рубль вход, два — выход.
— Я два танка потерял, не пугай.
— Тогда идем в штаб, я с переводом улажу.
— У меня товарищ там, из танкистов безлошадных. Ждет меня. Предупредить его надо.
— Тогда пошли.
Бориса я застал у мотоцикла. Увидев нас, он показал пустую ленту пулемета:
— Эх, знатно я по парашютистам пострелял, как в тире.
Я понимающе кивнул:
— Борис, я вот к товарищу лейтенанту перехожу, в разведку. Ты уж сам в роту, на позиции возвращайся.
— Рисковый ты парень, Петя. У них во взводе личный состав за месяц меняется. Ладно, удачи тебе. Не поминай лихом!
Борис уселся в седло, дернул ногой по стартеру, пыхнул дымком и уехал.
Лейтенант зашел в штаб с моей красноармейской книжкой и вскоре вышел. Так я попал во взвод дивизионной разведки.
Глава 6
Кравцов оказался командиром толковым. Бойцов попусту не гонял, по самодурству под пули зазря не подставлял, о взводе заботился — одним словом, отец родной. Однако и спрашивал жестко, вранья и трусости не терпел. При всем при этом человеком он был веселым, компанейским — где-то даже разбитным. Перед начальством — даже высоким — не тушевался, умел отстаивать свое мнение. Начальство в свою очередь его недолюбливало, но терпело, поскольку разведчиком он был опытным и удачливым. Мне старожилы поведали, что было дело — снимали Кравцова с командования взводом, но после того как новый командир дважды провалил задание, погубив при этом половину взвода, вернули его на прежнюю должность.
Взвод напрямую подчинялся начальнику штаба дивизии и дислоцировался в тылу, от штаба недалеко. Людей во взвод Кравцов подбирал сам, как правило, отчаянных, но не безбашенных. После удачно выполненного задания мог и выпить с бойцами, но пьянку не поощрял.
И всем был бы хорош Кравцов, да слабость одну имел — не мог равнодушно мимо юбки пройти. Бойцы наперебой пересказывали небылицы о его похождениях. Причем каждый утверждал, что лично был всему свидетелем.
В свободное от вылазок и нарядов время Кравцов тренировал бойцов — как обращаться с ножом, как снять часового, как взять «языка». Дело это непростое, убить врага куда проще, чем взять в плен. Подумайте сами: ну какой солдат или офицер в здравом уме позволит без сопротивления себя связать? Естественно, он будет бороться до последнего, используя все — ноги, руки, нож — даже шум поднять может. А если он криком успеет позвать на помощь, считай, все, — операция провалена. Тут уже не до «языка» — надо самим ноги уносить. Потому и непросто было взять живым офицера — так, чтобы он и глазом моргнуть не успел.
И еще одна сложность была во взятии «языка» — надо было суметь уйти с ним с немецких позиций. Но одно дело — ползти самим, и совсем другое — тащить пленного, который был связан и сам ползти, естественно, не желал. Понятное дело: кто же в плен сам, по доброй воле ползти будет, да еще зачастую по минным полям? К тому же немцы по ночам регулярно осветительные ракеты пускали да из пулеметов нейтральную полосу простреливали — так, на всякий случай.
Я заметил, что в начале войны немцы больше рослые попадались, упитанные, пока дотащишь такого — семь потов сойдет. Это уже в 44-м и 45-м годах в вермахт брали всех — и юношей, и пожилых, да и дефектных. И фанатично преданных Гитлеру встречалось много, особенно офицеров, но то — в начале войны. А вот после Сталинграда и Курска они немного прозревать стали, видно, осознали, что блицкрига не вышло, и весы военной удачи качнулись в другую сторону.