— Командир, найди мне снайперскую винтовку и не посылай на задание с неделю.
— С винтовкой как раз не проблема — она у нашего старшины есть. Тебя, дурня, жалко.
— А я все же попробую.
— «Попробую!» — передразнил меня Кравцов. — Девка попробовала — бабой стала. Если промахнешься — второй раз он тебе выстрелить не даст. А у меня во взводе и так большие потери.
Лейтенант постоял, помолчал, зыркнул на меня глазами.
Я молча выдержал его взгляд, ожидая разрешения.
— Вот упрямый, чертяка! Не передумал?
— Никак нет.
— Черт с тобой, ступай к старшине.
Получил я винтовку. Была она в брезентовом чехле, 1938-го года выпуска. Это неплохо. Видел я винтовки военного выпуска. У этих от березового ложа все руки в занозах.
Прицел оптический мне уже был знаком по снайперской винтовке СВТ, что тогда в лесу, в нашем разбитом батальоне, подобрал. Сама же винтовка отличалась от обычной лишь изогнутой вниз рукояткой. Ствол, конечно, отобран получше, с хорошей кучностью, — но из стандартных. Патронов бы еще к ней качественных. Небось немец специальными снайперскими пользуется.
В каптерке у старшины я отобрал из разных партий несколько горстей патронов с тяжелой пулей. У легких пуль баллистика другая. Зашел подальше в тыл, попробовал пострелять патронами из разных партий. Отобрал для себя два десятка наиболее подходящих именно для этого ствола этой винтовки. Боем остался доволен.
Выпросив в штабе у писарей несколько листков бумаги и карандаш, я отправился на передовую. Засел в траншее, положил на бруствер ветки для маскировки и стал внимательно изучать нейтральную полосу, передовую немцев и все, что было видно за ней. Сначала — невооруженным глазом. Схематично набрасывал на бумаге все, за чем мог укрыться снайпер. Приметил все кочки, холмики, кусты — даже конфигурацию высоких деревьев отметил на схеме, тем более что их было не так уж и много. Прикинул даже положение солнца в разное время дня — вдруг блик от оптики угляжу? Старался запомнить каждую деталь, потом закрыл глаза и попытался воспроизвести в памяти.
Сидел так до вечера. В этот день немецкий снайпер на нашем участке себя не проявил.
Вечером — уже в расположении взвода — я выпросил у старшины маскировочный костюм.
Утром — еще до восхода солнца — встал, перекусил ломтем черного хлеба с водой, натянул поверх формы маскировочный костюм с капюшоном и снова отправился на передовую.
Устроившись в окопе, я стал ждать восхода солнца. Оно вставало у меня за спиной. Немец должен занять позицию затемно, чтобы при дневном свете его передвижения не засекли. Однако на восход я и рассчитывал. Оптика блеснет в отраженном свете, вот тут-то я и постараюсь его засечь.
В прицел осмотрел все кочки, кустики, в неярком еще свете восходящего солнца сверил местность со схемой. Ничего не прибавилось, никаких новых кочек. Осмотрел деревья — тоже ничего особого! И лучик отраженный не блеснул.
Я долго лежал неподвижно — даже тело затекло. А после обеда узнал от солдата, что в соседней роте снайпер убил офицера. Как чувствовал немец — ушел на другую территорию. А может, снайпер не один? Сегодня на нашем участке один снайпер выстрелил, а завтра на соседнем — другой? Не исключено. Ведь снайперы обычно выходят «на охоту» парами: один — стрелок, второй — наблюдатель. Это лишь я — один по причине отсутствия второго, штатного стрелка. Почему его не было — вопрос к начальству. Вот попозже — зимой — и у нас уже снайперы в войсках появились, парами действовали, и довольно успешно. Насколько я знаю, даже девушки были.
День клонился к вечеру. Если я буду просто пассивно ожидать, то могу немца и не дождаться. Кравцов смотрит на меня косо, но терпит пока, молчит. Слово дал — неделю не трогать. И решил я немного ускорить события, спровоцировать немца — вызвать огонь на себя. Как говорят, выманить «охотника» на живца. Правда, и живцом должен был быть я. А иначе хана — отпущенная мне неделя так и пройдет безрезультатно.
В немецком тылу я увидел немца, прицелился ему в ногу и, затаив дыхание, выстрелил. Успел увидеть в прицел, как он упал. Я передернул затвор и приник к прицелу. Так часто действовали чеченцы. Ранят одного нашего, сослуживцы на помощь кинутся, а снайпер их добивает. Вот и я взял эту тактику на вооружение.
К раненому немцу и в самом деле подбежали два солдата, подняли его. Я выстрелил раз и тут же — второй. Оба упали.
Я скатился на дно окопчика. О себе я заявил. Немецкий снайпер должен узнать, что и у русских появился стрелок-«охотник».
На передовой снайперов не очень любили. Не немецких — своих. Выстрелит снайпер, а немцы в отместку по передовой ураганный огонь открывают из пулеметов или минометов. Рота потери несет. Потому и косились рядовые на меня, но молчали, понимая, что на войне каждый свою работу делает.
Ножом на прикладе я сделал две зарубки. Двоих убил, а одного ранил. Хоть и не моя винтовка, но память о себе я оставить хотел — все-таки сегодня внес еще один свой маленький вклад в копилку немецких потерь.
Все-таки неблагодарное это дело — оценивать, как кто воевал, по количеству уничтоженных врагов. На войне каждый тянул свою лямку. Летчик бомбардировщика за один вылет мог убить десятки, а то и сотни врагов, но так и не увидеть близко ни одного живого немца. Артиллерист немцев видел в прицел, потери от его огня тоже были велики, но меньше, чем у пилота бомбардировщика. Пехотинец в траншее за всю войну мог убить только несколько врагов, но на нем держался передний край. Впереди враг, а за ним — страна. И по его позициям штабисты рисовали на картах красные линии переднего края, фронта. А некоторые бойцы за войну и не выстрелили ни разу, ни одного врага не убили. Например, шофер полуторки или ездовой на лошади, подвозившие снаряды к батарее. Но от этого их ратный труд, вклад в победу был не менее важен. Это потом — уже после войны — будет обидным. Вернется такой боец домой в деревню — и что? Любой соседский пацан подступится и начнет выспрашивать: «Дядя Вася, а сколько ты немцев убил? А почему у тебя наград нет?»
Ладно, отвлекся я.
Моя охота не осталась без ответа со стороны немцев. Они не заставили себя долго ждать. Прошлись по нашим позициям из пулеметов да швырнули несколько мин. Но вяловато как-то. Видно, мой прицельный огонь сочли за случайную стрельбу. Тем лучше для меня и опаснее для них.
Дождавшись темноты, явился я во взвод. Разведчики оставили мне полный котелок каши с мясом и хлеб. Я очень оголодал за день — накинулся и умял все буквально за три минуты. Немного отдохнул, переваривая пищу, и — вновь отправился на передовую.
Немцы, похоже, пока снайперского огня не опасались, вот и решил я их обозлить, чтобы их снайпер именно на нашем участке объявился.
Я загнал патрон в ствол, улегся на холмике и стал в прицел наблюдать. Впереди, рядом с дзотом, немецкий огонек сверкнул. Видимо, солдаты сигарету прикуривали. Я прицелился и выстрелил. Огонек сразу и погас. Попал я или нет, ночью не разберешь.
На фронте уж потом привычка появилась — от спички или зажигалки только двое прикурить могли. Если же третий от этого огонька попытается прикурить, снайпер успевал прицелиться и выстрелить. А поначалу потери в войсках несли. Мелочь, казалось бы, но только на фронте о таких мелочах и узнаешь. Здесь всякое знание кровью добывается.
После выстрела в сторону дзота я пришел во взвод со спокойной душой. Винтовку вычистил, смазал и — сразу спать. Караул предупредил, чтобы разбудили, если сам вовремя не проснусь. Спать хотелось, а для сна оставалось чуть больше четырех часов.
Растолкали меня утром, прошептали на ухо: «Время, вставай, сержант».
Ох, как не хотелось подниматься, но — надо.
Я умылся холодной водой, и сон сразу прошел. Положил в рот кусок сахара: сладкое обостряет зрение — по крайней мере, солдаты так говорят. И — в полк, на передовую.
Окопчик на этот раз я занял другой. Нельзя дважды из одного и того же места стрелять, засекут. Немцы свое дело знают четко. Забросают потом минами, и ноги унести не успеешь.