Мы оставили кинжал торчать в ране и положили труп на левый бок на пол. Элен не пришлось нам на это указывать, мы и сами понимали, что нужно оставить как можно больше следов для полиции, так что вполне было возможно, что преступник был настолько глуп, что оставил свои отпечатки пальцев на кинжале. Хотя, если бы по какой-то причине нужно было бы вынуть этот нацистский реликт, никто бы из нас на это не осмелился. Кому бы захотелось оставить собственные отпечатки пальцев на орудии преступления? И каждому из нас хотелось побыстрее бежать отсюда, обратно на кухню, еще лучше из этого здания, а в идеале — поскорее домой. Приказной тон Элен не помешал бы никому сделать что-то не так, потому что никому из нас не было никакого дела до этой ерунды. Но он помогал ей чувствовать себя лидером, направлять и контролировать все происходящее. После ее срыва всего менее двадцати минут назад я бы был последним, кто мог бы попытаться ее отговорить от этой ее иллюзии, напротив: если это обязательно нужно было для того, чтобы поддержать ее заносчивость, которая защищала ее фасад от посторонних взглядов, я готов был, как собака, лаять и носить поноски. Если я вообще хотел бы ей что-то сказать, я бы сделал это лишь после того, как весь этот кошмар закончился. По-моему, если то безумие, которое светилось в ее глазах — недолго, но весьма впечатляюще, — овладеет ею полностью, ей следовало бы самой в качестве пациента обратиться в клинику, в которой она работала, в то отделение, где профессионалы помогут ей узнать о существовании ее собственной психики. Элен из всех нас, пожалуй, обладала самым неустойчивым характером, потому что она сама не знала своего настоящего, подлинного существа. Она знала лишь преуспевающего врача, носившего ее имя, которая делала, думала или даже чувствовала лишь то, что она сама от себя ожидала. Элен играла саму себя, и это делало ее опасной. В какой-то момент я, испытывая прилив гордости за мой внезапно открывшийся психологический талант (хотя я до сих пор был большим критиком любителей психологии и психотерапевтов), спросил себя, а не могло ли случиться так, что Элен уже однажды потеряла самообладание, только вот мы этого не заметили. А что, если это именно она по какой-то причине напала на Стефана, а потом не только по слабости своей психики, но и из-за мучившей ее совести отчаялась и сошла с ума?
Я внутренне уговаривал себя не запутывать себя подобными спекуляциями и прекратить размышлять этим совершенно не типичным для меня образом — средним между псевдофилософией и псевдопсихологией. Я медленно превращался в человека такого сорта, которого сам избегал в обычной жизни. Кроме того, здесь нет людей, которые бы мне доверяли, поэтому я должен оставаться верным самому себе.
На полпути к кухне я еще раз остановился и обернулся, чтобы посмотреть на труп Стефана. Вид его тела, которое я моими собственными руками отнес с глаз долой в укромное местечко, словно падаль, вдруг больно царапнул мою совесть. Я вспомнил, что в кузове автомобиля Карла я видел что-то скомканное вроде плаща или куска брезента. Я решил принести его, и когда я вышел из главного здания и направился сквозь темноту к воротам, я уговаривал себя, что я делаю это просто для того, чтобы сделать еще что-то, пусть и бессмысленное, ради Стефана. А вовсе не ради того, чтобы, как говорят, с глаз долой — из сердца вон, закрыть его мертвое тело как можно лучше.
Воспоминания меня не обманули: мне действительно не пришлось долго искать, я сразу нашел нечто свернутое, в темноте было не разобрать, что это, но по пути назад по весу и структуре материала я решил, что этого нечто в развернутом виде хватит для того, чтобы накрыть три или четыре трупа. Еще из этого приключения я вынес полезный опыт, что счет про себя — очень отвлекающее и поэтому успокаивающее занятие, особенно тогда, когда имеешь такие скверные математические способности, как у меня. Когда я, уже вернувшись в главное здание, разворачивал этот кусок грязной, уже местами заплесневелой и потому в замкнутом помещении плохо пахнущей парусины над трупом бодибилдера, я очень напряженно извлекал корень из тридцати семи с половиной. И как раз в тот момент, когда я придумал, как мне извлечь этот сложный корень, что-то отвлекло мое внимание: напечатанная нацистская эмблема, которая обнаружилась, только когда я почти полностью развернул над Стефаном темно-зеленый брезент, и которая была до сих пор закрыта тоже напечатанной табличкой с гербом. Я позабыл о своей головной боли и зябко поежился, потирая плечи. Что, черт возьми, здесь происходит? Кто заправлял всем в этой школе? Хотя я и не склонен был верить в теорию Элен, я инстинктивно верно выбрал форму прошедшего времени, и явно не только ради своего успокоения. И чем эти кто-то занимались в этой школе? Неужели они действительно культивировали людей?
Я закрыл брезентом босые ноги Стефана, и, пока я расправлял его, я задал себе новый, более легкий пример для вычисления. Я вовсе не хотел знать, что здесь происходило в прошлом, мне хватало настоящих и будущих проблем в этих развалинах.
Я отвернулся от трупа и только хотел вернуться на кухню, как вдруг меня охватило какое-то странное чувство. В первое мгновение это было что-то, что я затруднялся определить, что-то из тех чувств, от которых я и прятался за колонками цифр перед моими глазами, какое-то легкое дрожание под ногами, которое в первое мгновение оценил как предвестник нового обморока, хотя не было никаких оснований потерять сознание. У меня даже не было сейчас легкой головной боли, что я отметил про себя с удивлением и удовольствием. Но это не было дрожание ватных ног, это вообще не имело отношения к моему собственному телу.
Под моими ногами вибрировал пол! Вибрация пронизывала все древнее здание, как будто далеко под полом, в скале, включилась какая-то очень мощная машина, продолжалось это недолго, но довольно сильно. Прошло две, три секунды, в течение которых я просто стоял и испуганно смотрел на свои ноги, не зная, как это понимать, как реагировать. В этот момент от потолка стали отделяться небольшие, но абсолютно реальные кусочки штукатурки, они летели на пол, сопровождаемые маленькими облачками пыли. Кувыркаясь в воздухе, они падали на пол, продолжая едва заметно подрагивать от вибрации у самых моих ног. По моему телу распространилось очень странное, но приятное чувство, особенно в области желудка. Это было похоже, как будто бы я стоял возле огромной звукоусилительной колонки, из которых раздавались низкие звуки, от которых вибрировали все мои внутренности, такое хорошо знакомое мне, теплое чувство, которое я часто испытывал в юности и ранней молодости на молодежных площадках и в концертных залах, простаивая перед входом или уже в дверях, чтобы уж наверняка получить место где-нибудь поближе к колонкам в первом ряду. Я всегда любил эту вибрацию басов, и до сих пор не упускал возможности проверить на разрыв мои барабанные перепонки и нервы моих соседей, включая на максимальную мощность мою стереоустановку. И поэтому, несмотря на то что я не знал, откуда происходит это дрожание, я наслаждался этим моментом, этой тряской, которая пронизывала меня насквозь. Это было похоже на тот грохот, превышающий все децибелловые нормы, о вреде которого меня так настойчиво предупреждал мой лор врач.
Это возвышенное чувство продолжалось недолго, я едва ли сделал два-три вдоха, но мне показалось, что прошло несколько минут. Я просто стоял и внимательно прислушивался к приятной дрожи, которая массировала изнутри все мои органы и затрагивала такие нервные окончания, о существовании которых я даже и не подозревал. Я был бы разочарован, когда все это внезапно окончилось, если бы я вообще был способен ощущать что-то негативное. Но в этот момент это было просто невозможно. Я мог бы проводить целые часы, просто следя за реакциями моего организма и наслаждаясь ими, но когда исчезло дрожание, я почувствовал себя наполненным каким-то внутренним теплом, чувствовал полную эмоциональную гармонию, и это просто исключало что-либо неприятное, например неудовольствие или сожаление.