Наконец, когда у Пауэрскорта не осталось сил смотреть на эту страшную расправу, пальба прекратилась. Вся площадь была покрыта мертвыми и умирающими. Конники, не успокоившись тем, что усеяли все вокруг изрубленным людом, преследовали тех, кто бежал или понуро брел в сторону рабочих районов города, в сторону дома, где надеялся обрести безопасность. Настигнутые ударом шашки, те, кто не сумел увернуться, валились наземь, чтобы умереть на улицах имперской столицы.
Но это было не все. Наступил черед тех, кто шел колонной к Троицкому мосту. Шапоров, не отпуская руки Пауэрскорта, рыдал в голос. Де Шассирон стоял белый как мел. На этот раз военные устроили бойню в обратном порядке. Сначала за дело взялась пехота. Залп за залпом палила она в голову колонны, проникая все глубже в людскую массу по мере того, как те, кто оказался в ближнем ряду, падали замертво на месте или, повернув, пускались бежать. Затем, когда сравнительно стройная до того колонна превратилась в обезумевшую толпу раненых и испуганных людей, причем некоторые упрямо стремились к своей безнадежной цели, к Дворцовой площади, а другие бросились назад, к дому, — вмешалась кавалерия и с криками ненависти к посмевшей открыть рот черни принялась рубить демонстрантов. Пауэрскорт видел в свой бинокль, как какой-то драгун одним ударом размозжил голову жертве, а потом, издав победный вопль, плюнул на мертвого, когда тот медленно валился навзничь.
Остатки демонстрантов, еще не пролившие кровь, и те, кто прибился к ним из других колонн, между тем вышли на Невский в отчаянной попытке все-таки дойти до Зимнего. Их встретили ружейные залпы и конники с шашками наголо. Но колонна, пополнившаяся теперь студентами и зеваками, неодолимо двинулась вперед. Солдатам было приказано разогнать ее, действуя кнутами и ударами шашек плашмя. Когда выяснилось, что действия это не возымело, снова началась пальба. Пауэрскорт в ужасе видел, как девушку, взобравшуюся на железную ограду, пригвоздило к ней градом пуль. Вопли раненых и умирающих поднялись к крыше Строгановского дворца. Подростка, который забрался на конную статую, сбросило артиллерийским ударом. Раненые и убитые дети падали с деревьев, на ветвях которых устроились, чтобы больше увидеть. Было уже без двадцати два, совсем немного оставалось до намеченной встречи с царем. Огромное множество людей, теперь уже мрачных и молчаливых, наливаясь гневом, повернуло к дому. И только когда на Невском, густо усыпанном мертвыми, осталось лишь несколько раздробленных стаек, спешащих прочь в сторону Московского вокзала, — только тогда пальба прекратилась. Уланы торопили прочих разойтись, погоняли, ударами заворачивали упрямцев, не желающих подчиняться. Пауэрскорт смотрел, как какой-то кавалерист, наклонясь к земле, наколол на свою шашку целую пачку каких-то бумажек, и терялся в догадках, что бы это могло значить, пока двое других уланов не подтащили к кавалеристу умирающего, который был весь в крови. Конец шашки с наколотыми на нее бумажками полили свежей кровью, нашли на Мойке ближайшую полынью и сбросили в бурлящую воду остатки прокламаций — потому что да, это были листовки. Требования права голоса, свободы слова, представительного собрания, равенства всех перед законом — все мечтания отца Георгия Гапона и ста сорока тысяч его сторонников оказались в черной реке.
— Ему этого никогда не простят, — глухо проговорил Михаил. — Никогда. Пока стоит на земле этот город, пока жив последний из участников демонстрации, пока живы их дети и внуки, жители Петербурга будут помнить этот день и ненавидеть того, кто стал причиной таких страданий.
Он все еще держался за рукав Пауэрскорта, и лицо его было мокро от слез.
— Михаил, — сказал англичанин, — нужно как-то помочь раненым. Тут во дворце наверняка есть перевязочный материал, надо вынести воды, водки, наверно, она пойдет как обеззараживающее, женщины скажут, что еще может пригодиться. Только давайте поторапливаться.
И до самого вечера они пытались помочь, чем могли, маленькая команда спасателей — ирландский пэр, русский дворянин и привередливый дипломат, которого сейчас ничуть не заботило, как он выглядит, когда он старался, как мог, облегчить участь умирающих. А Пауэрскорт в тот вечер дал себе слово непременно, чего бы это ни стоило, дознаться до причины странной смерти Родерика Мартина.
Только царю Николаю трагические события этого дня не послужили поводом изменить привычный ход жизни. После обеда он, как всегда, гулял в парке, потом все семейство чаевничало. Затем полчаса все занимались тем, что вклеивали в альбом свежие фотографии. А после ужина царь читал вслух книгу, которую его библиотекарь специально заказал из Лондона. Он каждый вечер, когда выдавалась такая возможность, читал вслух жене и детям. О том, что произошло в Петербурге, царь не сказал им ни слова. Гораздо правильней, думал он, отвлечь их, унести воображением в иную страну, в одно из западных графств Англии, где посреди предательского болота таится огромная собака, где действуют персонажи, которых зовут мистер Шерлок Холмс и доктор Ватсон.
Еще позже, уже к ночи, кое-где в Петербурге начались стихийные беспорядки. Выросли баррикады, зазвучали революционные лозунги, в солдат, продолжавших патрулировать улицы, полетели камни. Потому что когда свидетели и участники бойни, залитые кровью, своей или чужой, своими ногами или на самодельных носилках добрались до дома, смысл происшедшего обрушился на них во всей своей ужасающей полноте. Отцы, мужья, сыновья, жены, дочери — сколько чьих-то родных погибло или пострадало в этот день! [11]Надежда, которая вывела их на улицы, — надежда на то, что завтра будет лучше, чем сегодня или вчера, — эта надежда умерла, когда кровь пролилась на лед. А те, кто был более прозорлив, в ту ночь поняли, что еще они потеряли. Вера в царя, отца своего народа, мудрого пастыря своего стада, — вот что умерло, когда грянули залпы и мертвые тела усыпали мостовую, ведущую к Зимнему дворцу. Новый клич родился, облетев и те улицы, что лежат за Нарвскими воротами, откуда привел людей Георгий Гапон, и Выборгскую сторону с ее заводами и нищетой, и Петроградскую сторону, и Васильевский остров. Клич передавался из уст в уста и только надежным людям. «Смерть царю!» Участники демонстрации уже знали, как окрестить этот день. Кровавое воскресенье!
В этот вечер русский писатель Максим Горький послал телеграмму в Нью-Йорк американскому газетному магнату Уильяму Рэндольфу Хёрсту. «Санкт-Петербург. В Кровавое воскресенье 9 января 1905 года, — гласила телеграмма, — началась русская революция».
Часть 2
Яйцо «Великий Сибирский железный путь»
Тузенбах.Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь двадцать пять — тридцать лет работать будет уже каждый человек. Каждый!
5
Наташа Бобринская сидела тихохонько в дальнем конце комнаты, а царь читал вслух домочадцам из «Собаки Баскервилей». Уж конечно, думала она, Его Величество не может не знать о том, что произошло сегодня в столице. Царь на то и царь, чтобы знать обо всем, что происходит в его стране. И конечно, он не мог не рассказать об этом мадам Алекс. Почему же они не поделятся с детьми, хотя бы в какой-то приемлемой, облегченной версии? Очень скоро девочки так и так узнают об этом от слуг.
До Александровского дворца весть о трагедии долетела в четыре часа пополудни. Машинист поезда, курсирующего между Петербургом и Царским Селом, стал свидетелем финального побоища на Невском и рассказал, как все было. Наташе было тошно как никогда в жизни. Сегодня — поворотный день, думала она. Теперь в России уже ничего не будет по-прежнему — еще бы, после того, как царские войска порубили своих сограждан, словно какие-то варвары-захватчики! И, слушая, как негромкий голос читает о Степлтонах и о сбежавшем заключенном, прячущемся на болоте, Наташа провалилась в какое-то забытье, и перед глазами ее развернулось видение, в котором Санкт-Петербург, ее элегантный, блистательный, обожаемый Санкт-Петербург стал медленно тонуть в водах Невы, сползать в Финский залив, пока не скрылись золоченые шпили церквей и Адмиралтейства. Может, эта огромная, страшная собака Баскервилей — символ революции, очнувшись, спросила себя Наташа, и явилась она, чтобы пожрать людей, которые ее кормят, в удушающем объятии сломать им кости.
11
По данные «Правительственного вестника» от 11 января 1905 г., «Число пострадавших в течение 9 числа по точному подсчету, оказывается: убитыми 96 человек и ранеными 333 (в том числе 53 зарегистрированы в амбулаторных пунктах)». По современным данным — погибло около 1000 человек.