Все и сразу! В самом деле, подумал Пауэрскорт, эти русские радикалы требуют более широких прав, чем имеется в его собственной стране, которая, как ни верти, колыбель и оплот демократии!
— А знаете ли вы что-нибудь об этом священнике, который у них там во главе? — спросил Пауэрскорт.
Де Шассирон многозначительно хмыкнул:
— О, я провел не один час, пытаясь побольше разузнать об этой личности, Пауэрскорт. И простите меня, Михаил, если в моих словах проскальзывает критика в адрес ваших сограждан. К вам это никак не относится. — Он поглядел вниз, свесясь над балюстрадой, и несколько кусочков штукатурки посыпались с парапета. — В народе этого человека называют поп Гапон. — Де Шассирон помолчал. — Вот давайте представим себе, что вы служите в тайной полиции, ладно, Пауэрскорт? Что ни говори, а временами само существование императорского семейства зависит только от этой организации. В любом случае вы там служите и имеете возможность наблюдать, как возникают в больших городах все эти новые фабрики с их антисанитарией, потогонной системой и жалким уровнем оплаты труда. Зарубежный опыт подсказывает вам, что в определенный момент времени русские рабочие непременно объединятся в рабочие организации, то бишь тред-юнионы, подобно тому, как это сделали рабочие в Англии, Германии и так далее. Прекрасно, говорите вы, и у вас возникает гениальная идея. Не будет ли лучше и умней, подумал некий высокий чин в тайной полиции — Зубатов его фамилия, — если мы станем контролировать эти тред-юнионы, а не радикалов, революционеров и прочих нежелательных леваков? Давайте создадим процарские тред-юнионы, но так, чтобы ни один член такого тред-юниона об этом не догадывался! И вот множество тайных агентов было внедрено в рабочие союзы по всей России, и они стали направлять рабочее движение в ту сторону, в какую подсказывало им правительство. Отец Георгий Гапон — как раз из числа таких агентов. Если позволено будет провести аналогию, это примерно так же, как если бы французский король платил по ведомости не только Дантону, но также Сен-Жюсту и Робеспьеру. И вот правительство дает таким гапонам деньги на создание союзов. Однако через некоторое время гапоны эти перекрещиваются и переходят в оппозицию! У меня есть основания полагать, что наш отец Георгий вчера встречался с представителями власти, но я уверен, что сегодня он всем сердцем с демонстрантами. Говорят, именно он — один из авторов прокламации.
Внизу произошла смена студентов-чтецов. Глубокий бас принял эстафету, и над толпой разнеслось:
— Мы требуем, во-первых, немедленного освобождения и возвращения всех пострадавших за политические и религиозные убеждения, за стачки и крестьянские беспорядки.
— Это значит, опустошить казематы Петропавловки, — покачал головой Шапоров, — и вернуть тех, кто выслан в Сибирь!
— Во-вторых, немедленного объявления свободы и неприкосновенности личности, свободы слова, печати, собраний, свободы вероисповедания. В-третьих, общего и обязательного народного образования за государственный счет. В-четвертых, ответственности министров перед народом и гарантии законности правления. В-пятых, равенства перед законом всех без исключения. В-шестых, отделения церкви от государства…
Да ведь в эти несколько написанных по-русски страниц, размышлял Пауэрскорт, воплотился многовековой опыт европейского вольнодумства, вся история реформистских движений, радикальных партий и революций! И сейчас он, этот опыт, сконцентрированный в мощных звуках густого студенческого баса, разносится по морозному январскому воздуху над русской столицей. Пауэрскорту вспомнился покойный Родерик Мартин. Возможно ли, чтобы его смерть была как-то связана с событиями сегодняшнего дня или их подоплекой? А вдруг разгадка его смерти — на заполненных людьми улицах, где-нибудь на пол-пути между демонстрантами и военными? В той колонне, что подходила к мосту, пели церковный гимн:
Боюсь, сегодня участникам марша потребуется вся помощь, и земная, и небесная, подумал Пауэрскорт, когда Михаил перевел ему, о чем они молили Бога. Детективу было тревожно. Демонстранты явно не собирались развернуться и разойтись по домам. Неужели власти допустят, чтобы эта армия страждущих заполнила Дворцовую площадь? Нет, как-то не верится.
В этот момент пение заглушили шум и крики. Отец Гапон принялся заводить толпу, пользуясь той тактикой, к которой всегда прибегал при публичных выступлениях.
— Братья! Посмеют ли полиция и солдаты, — надрывался он, — не дать нам пройти?
— Нет! Не посмеют! — ответствовала толпа.
— Братья! Не лучше ли нам умереть за наше дело, чем жить так, как мы жили раньше? — орал Гапон. — Клянетесь ли вы умереть?
— Клянемся! — кричала толпа, дружно крестясь.
Колонна была уже совсем близко. В окуляры бинокля были отчетливо видны отдельные лица, нечесаные бороды, сальные, причесанные на пробор волосы, простая одежда и даже мозолистые руки. Дети, которые сидели на отцовских плечах, вертелись и вели себя как ни в чем не бывало. Ребята постарше взбирались на фонарные столбы и оттуда выкрикивали поощрительные слова. Колонне Гапона до Дворцовой площади было не больше пятнадцати минут ходу, той, что приближалась к Троицкому мосту, — чуть больше.
И тут они услышали какой-то совсем другой звук. Пауэрскорт взглянул на часы. Двадцать минут первого. Он сразу и не понял, в чем дело, но Михаил резко повернулся в ту сторону, откуда шли путиловцы.
— О Боже! Боже! — задыхаясь, пробормотал он, ухватив одной рукой Пауэрскорта за рукав, а другой указывая на юг. Потом он трижды перекрестился. — Это кавалеристы, лорд Пауэрскорт! У Нарвских ворот! Они изготавливаются к бою! Конские копыта иначе звучат по льду, — беспомощно сказал он, словно это что-нибудь меняло в том, что неминуемо надвигалось. — И посмотрите! За ними, в дальнем конце Нарвской площади, шеренги солдат с ружьями наготове! Будет побоище! Господи, помоги им всем! Помоги России!
До конца своих дней запомнил Пауэрскорт события того дня, те трагические события, что ему пришлось наблюдать вместе с небольшой компанией, собравшейся на крыше Строгановского дворца. Он слышал, как люди, которым случалось тонуть, говорили, что в страшный момент у порога смерти вся жизнь успевает пройти у человека перед глазами. Так произошло и сейчас: первый залп кавалерии, тот жест, которым драгуны выхватили свои шашки, чтобы опустить их на головы жертв, — все это длилось, казалось, не меньше получаса. Припав к окулярам бинокля, он в ужасе смотрел, как по живому бьет, рубит, кромсает сталь. Нападающие будто выбирали, чтобы удар пришелся по лицу или шее, а не по одежде. Вскоре лед ярко окрасился кровью. Многих убили на месте, многих покалечили. Те, кто мог бежать, повернулись и побежали. Другие, подхватив раненых, тащили их на себе. Пауэрскорту почудилось, что в воздухе еще плывет голос Гапона: «Клянетесь ли вы умереть?» — и ответный крик толпы: «Клянемся!» Для многих эти слова оказались последними в жизни. Солдаты-пехотинцы — первая шеренга встала на колено в снег — дали два залпа в воздух, а затем по команде опустили дула пониже. Раз за разом стреляли они по безоружным людям. Пауэрскорт видел, как мальчика, сидевшего у отца на плечах, прямым попаданием в грудь снесло и отбросило футов на десять-пятнадцать с разверстой раной, из которой хлестала кровь. Дай Бог, чтобы он умер сразу, подумал он, и только тут почувствовал, что кто-то дергает его рукав. Это молодой Шапоров, заливаясь слезами и выкрикивая: «Негодяи!», страдал так, словно на его глазах погибал родной город. Офицер, командующий инфантерией, распоряжался картинно, как на параде: «Заряжай! Цельсь! Пли!» — и каждый залп приносил смерть людям, заполнившим площадь вокруг мемориальных Нарвских ворот. Поставленные здесь в ознаменование победы над Наполеоном в 1812 году, сегодня эти ворота стали свидетелем куда как менее славного события в истории России.