Общий сбор на Дворцовой площади был назначен демонстрантам на два часа пополудни. Сверху Пауэрскорту были видны группы солдат с винтовками за спиной, топтавшиеся на прилегающих улицах, похлопывающие себя, чтобы согреться. Чуть повыше, к Адмиралтейству, ровной колонной рысью продвигались кавалерийские части. А ведь сегодня этому городу нужны совсем не солдаты с кавалерией, подумал Пауэрскорт. Ему нужны хорошо подготовленные полицейские соединения во главе с офицерами, имеющими опыт управления большими массами людей.
Михаил тем временем просматривал какой-то листок с жирно и неаккуратно напечатанным, а потому размазанным текстом.
— Господа, это листовка с петицией к царю. Хотите послушать?
Смутные воспоминания о великих петициях английской истории забрезжили в мозгу Пауэрскорта. Разве чартисты не явились походом в Лондон, принеся с собой огромную петицию, подписанную бессчетным количеством людей, требующих реформы? И разве не было Петиции о правах 1628 года, поданной королю представителями обеих палат парламента? А ведь та петиция в конце концов привела к гражданской войне. Ну это не слишком удачный пример для русского царя, подумал Пауэрскорт, в голове которого возник образ короля Карла Первого, приведенного на эшафот в белоснежно чистой рубахе.
— Да, Михаил, прочтите, сделайте милость, — сказал он, поднимая к глазам бинокль.
— «Государь! Мы рабочие и жители города Санкт-Петербурга, разных сословий, наши жены, дети и беспомощные старцы-родители пришли к тебе, государь, искать правды и защиты. Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругиваются, в нас не признают людей, к нам относятся как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать. Мы и терпели, но нас толкают все дальше и дальше в омут нищеты, бесправия и невежества; нас душат деспотизм и произвол, мы задыхаемся. Нет больше сил, государь! Настал предел терпению. Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем продолжение невыносимых мук».
Откуда-то издалека Пауэрскорту послышалось пение. Он насторожился и даже вытянул голову, вслушиваясь, но ничего было не разобрать.
— Однако, — протянул де Шассирон, через плечо Шапорова глядя на прокламацию. — Сдается мне, к Его Величеству никто и никогда в жизни не обращался в таком требовательном тоне! Вряд ли даже его жена так с ним разговаривает! А вы что скажете, Михаил?
— Скажу, что вы правы, господин де Шассирон, — тактично согласился Шапоров, продолжая проглядывать прокламацию. — Великий наш государь наверняка разгневается, если прочтет это.
— А как вы думаете, — вступил Пауэрскорт, — отчего эта демонстрация случилась именно сейчас? Именно сегодня? Что, положение дел вдруг резко ухудшилось? Стало хуже, чем позавчера или в прошлом месяце? Почему в прошлом году не было таких демонстраций и прокламаций? Может, вы переведете нам еще немного, Михаил?
— «И вот мы бросили работу, — Михаил слегка морщился, читая, словно разрыв между его жизнью и той, которая описывалась в прокламации, был непостижимо велик, — и заявили нашим хозяевам, что не начнем работать, пока они не исполнят наших требований. Мы немного просили — мы желали только того, без чего не жизнь, а каторга, вечная мука. Первая наша просьба была, чтобы наши хозяева вместе с нами обсудили наши нужды. Но и в этом нам отказали. Нам отказали в праве говорить о наших нуждах, находя, что такого права за нами не признает закон. Незаконными также оказались наши просьбы: уменьшить число рабочих часов до 8-ми в день; устанавливать цену на нашу работу вместе с нами и с нашего согласия, рассматривать наши недоразумения с низшей администрацией заводов; увеличить чернорабочим и женщинам плату за их труд до одного рубля в день, отменить сверхурочные работы, лечить нас внимательно и без оскорблений, устроить мастерские так, чтобы в них можно было работать, а не находить там смерть от страшных сквозняков, дождя и снега, копоти и дыма».
Пауэрскорт подумал, что и язык прокламации, и приведенные в ней доводы применимы к любому трудовому спору между работодателем и работником в любой европейской стране. Она, эта прокламация, вполне нашла бы себе понимание среди рабочих и неимущих и в Бирмингеме, и в Болонье, и в Берлине. Похоже, в этом смысле желание Петра Великого европеизировать Россию осуществилось — но не в том смысле, какой сам Петр в это вкладывал, и то, что вышло, вряд ли ему понравилось бы. Занесенная из заграницы антиправительственными памфлетами, провезенная отчаянными революционерами в Россию под подкладкой пальто или в чемоданах с двойным дном, подстрекающая к мятежу европейская зараза проникла в град Петров с той же легкостью, с какой двумя веками раньше привились в нем колонны и пилястры барокко.
— Взгляните, господа! — закричал Михаил. — О Боже, да их там тысячи!
Глядя в бинокль, Пауэрскорт увидел длинную колонну людей во главе со священником в белой рясе, несущим распятие. Его окружали какие-то вроде бы телохранители. Сразу за ним шли два молодых человека, один с портретом царя, другой с большой иконой Богоматери. Далее несли огромный белый транспарант, на котором было написано: «Солдаты, не стреляйте в народ!» Тут к звукам пения присоединился колокольный звон, благословляющий народ на встречу с царем-батюшкой.
— Это, лорд Пауэрскорт, они поют «Боже, царя храни»! — И Михаил, стоя на крыше, сильным приятным тенором подхватил:
— А ведь это очень похоже и на наш национальный гимн, — заметил Пауэрскорт. — Бог, вера, смерть врагам — все, как полагается.
Де Шассирон смотрел в бинокль на процессию, которая шла за священником. Множество детей. Самых маленьких несли на руках, тех, кто постарше, отцы сажали на плечи, чтобы им лучше было видно. В хвосте толпы, оскальзываясь на льду, шли старики. И у всех у них вид был значительный и целеустремленный, будто они совершают важное дело, идут нога в ногу с судьбой. А Михаил снова тронул его за руку, указывая на другой берег реки. Там показалась еще одна колонна. Двигаясь с Петроградской стороны, она приближалась к Троицкому мосту, который вел прямиком к Дворцовой. А дальше на восток, обойдя Финляндский вокзал, подходила к реке третья колонна, с Выборгской стороны. Интересно, поймал себя на мысли Пауэрскорт, сколько народу прибавится после этого в казематах Петропавловской крепости? Куранты неподалеку прозвонили час дня — таким образом, до сбора на Дворцовой осталось всего шестьдесят коротких минут. Внизу несколько студентов, все с головы до пят в черном, взобравшись на самодельные трибуны, зачитывали демонстрантам из прокламации.
— Послушайте, Пауэрскорт, — воскликнул Михаил. — А ведь они не тратят зря слов, те, кто сочинил эту листовку! Ни экивоков, ни сентиментальностей! Они требуют права голоса! Голоса! Только представьте! Конечно, были такие, кто требовал этого и раньше, но их было никак не десятки тысяч, и они не шли походом на Зимний дворец! — И он снова стал переводить: — «Необходимо, чтобы сам народ помогал и управлял собой. Ведь ему только известны истинные его нужды. Не отталкивай же его помощи, прими ее, повели немедленно, сейчас призвать представителей земли русской от всех классов, от всех сословий, представителей и от рабочих. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель, пусть все, кто бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, и для этого повели, чтобы выборы в Учредительное собрание происходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов». — Михаил, покачивая головой, смотрел на Пауэрскорта. — Свобода собраний, право голоса для всех, не только для богатых. Я думаю, Зимний дворец рухнет от одного вида этой петиции!