— Эй, Кайл, здесь твое имя. — Мой друг, Трей Паркер, хлопнул меня по руке.
— Кто б сомневался. — Когда я повернулся к Трею, девушка рядом с ним — Анна, или может быть Ханна — опустила глаза. Ха. Она пялилась на меня.
Я просмотрел список. На звание принца выпускного девятого класса претендовал не только я, Кайл Кингсбери, но я был уверен в победе. Никто не может соперничать с моей внешностью и отцовскими деньгами.
Временный учитель был новеньким, и у него, наверно, сложилось ложное впечатление, будто в Таттле, в школе с салат-баром и углубленным изучением китайского, то есть в школе для детей нью-йоркских богачей, над ним издеваться не будут, как отбросы из обычной школы. Большая ошибка. Не похоже, что хоть что-то из того, что он говорит, пригодится на экзамене, так что все мы старались придумать, как сделать так, чтобы чтение списка и проставление отметок на нашем выборе растянулось минут на пятьдесят. По крайней мере, большинство из нас. Остальные переписывались друг с другом. Я посмотрел на тех, кто заполнял свои списки, поглядывая на меня. Я улыбнулся. Кто-то другой может и потупился бы, пытаясь показать всем застенчивость и скромность, как будто ему стыдно, что там есть его имя, но нет смысла отрицать очевидное.
— Мое имя тоже там есть. — Трей опять хлопнул меня по руке.
— Эй, хватит! — Я потер руку.
— Сам перестань. У тебя такая тупая улыбка, как будто ты уже выиграл и сейчас позируешь для папарацци.
— И что такого? — Я улыбнулся шире, чтоб досадить ему еще больше, и немного помахал, как люди на парадах. Как раз в этот момент в знак подтверждения щелкнула чья-то камера.
— Ты не должен жить, — сказал Трей.
— Ну, спасибо. — Я думал проголосовать за Трея, просто чтобы быть милым. Трей был хорош для забавного разнообразия, но не был одарен по части внешности. В его семье тоже не было никого особенного: его отец был врачом или что-то вроде. Результаты голосования, наверно, опубликуют в школьной газете, и было бы очень неловко, если бы Трей оказался последним или вообще не получил бы голосов.
С другой стороны, было бы здорово, если бы я обогнал в два-три раза следующего по списку. И к тому же, Трей боготворил меня. Настоящий друг хотел бы, чтобы я выиграл по-крупному. Отец научил меня ещё одной вещи: «Не будь дураком, Кайл, ищи выгоду и в дружбе, и в любви. Потому что, в конце концов, ты поймешь, что единственный человек, который тебя на самом деле любит — это ты сам».
Мне было семь или восемь лет, когда он впервые сказал это, а я спросил: «А ты, пап?»
— Что?
— Ты любишь… — Меня. — Нас. Свою семью.
Прежде чем ответить, он долго смотрел на меня.
— Это другое, Кайл.
Больше я никогда не спрашивал его, любит ли он меня. Я знал, что в первый раз он сказал правду.
Я сложил свой избирательный листок так, чтобы Трей не увидел, что я проголосовал за себя. Конечно, я знал, что он тоже голосовал за себя, но это было другое.
В этот момент раздался голос из глубины комнаты.
— Какая мерзость!
Мы все обернулись.
— Может, кто-то вытер сопли о парту, — прошептал Трей.
— Ты что ли? — спросил я.
— Я больше этим не занимаюсь.
— Мерзость, — повторил голос. Я оборвал разговор с Треем и посмотрел в сторону, откуда слышался голос, там сзади сидела эта сумасшедшая девчонка-гот. Она была толстой, одета во что-то вроде черного балахона до пят, который обычно можно увидеть на ведьмах или террористах (у нас в Таттле нет формы; родители взбесились бы, если бы их лишили возможности покупать «Дольче и Габбана»), и у неё были зелёные волосы.
Определённо, крик о помощи. Странно, я никогда не замечал её раньше. Большинство людей здесь я знаю всю свою жизнь.
Временный учитель был слишком туп, чтобы проигнорировать её.
— Что мерзко, Мисс… Мисс…
— Хилферти, — сказала она. — Кендра Хилферти.
— Кендра, что-то не так с твоей партой?
— Что-то не так с этим миром, — она встала так, словно толкала речь. — Что-то совсем не так, если в двадцать первом веке до сих пор сохранились такого типа пародии на элиту. — Она показала свой листок. Народ засмеялся.
— Это список кандидатов выпускных танцев, — помог Трей, — чтобы выбрать королевскую пару.
— Вот именно, — сказала девчонка. — Кто эти люди? Почему они должны считаться королевской парой? На основании… чего? Люди в этом списке были выбраны по одной только причине — физическая красота.
— Отличная причина для меня, — сказал я Трею, не слишком мягко. Я поднялся. — Это британский стандарт. Все голосуют, и вот те, кого все выбрали. Это демократия.
Вокруг меня несколько человек подняли большие пальцы, кто-то поддакивал или восклицал, особенно Анна или Ханна. Но я заметил, что многие, в основном некрасивые, молчали.
Девчонка сделала несколько шагов в мою сторону.
— Они овцы, следующие за стадом. Они голосуют за так называемых популярных людей, потому что это просто. Красивая внешность, светлые волосы, голубые глаза, — она смотрела на меня, — это всегда просто распознать. Но если кто-то храбрый, сильный, умный, это сложнее увидеть.
Она взбесила меня, и я набросился на нее. — Если кто-то настолько умный, он может сообразить, как сделать так, чтобы выглядеть лучше. Ты можешь похудеть, сделать пластическую операцию, даже сделать чистку лица и отбелить зубы. — Я подчеркнул «ты» в предложении так, чтобы она знала, что я имею в виду её, а не просто какой-то собирательный образ. — Мой папа работает в новостях. Он говорит, что люди не должны смотреть на уродов.
— Так вот, что ты думаешь? — Она подняла темные брови. — Что, все мы должны переделать себя так, чтобы бы быть такими, какими ты хочешь нас видеть, Кайл Кинсгбери?
Я вздрогнул от своего имени. Я был уверен, что никогда не видел ее раньше. Но она, конечно, меня знала. Все знали. Возможно, была безответно влюблена в меня.
— Да, — сказал я. — Да. Это то, что я думаю. Это то, что я знаю.
Она подошла ко мне. Ее глаза были светло-зелеными, а нос длинным, с опущенным кончиком.
— Тогда тебе лучше надеяться, что ты никогда не станешь уродливым, Кайл. Ты уродлив сейчас, внутри, там, где это важнее всего, и если ты когда-нибудь потеряешь свою привлекательность, бьюсь об заклад, ты не будешь достаточно умным или сильным, чтобы вернуть её назад. Кайл Кингсбери, ты — чудовище.
Чудовище. Слово из другого времени и места. Это заставило меня подумать о сказках, и я почувствовал странное покалывание, как будто волосы на моих руках охватило огнем от ее глаз. Я отмахнулся.
— Эта тёлка в черном на английском была странной, — сказал я Трею, когда мы переодевались на физкультуру.
— Да, она и правда тебя напугала, — согласился он.
— Я десять лет смотрел на твоё уродливое лицо, меня ничем не напугаешь.
— Ага, конечно, так ты не поэтому так взбешен с тех пор, как мы ушли с английского?
— Нет. — Но это была правда. Когда эта девчонка сказала, что мне лучше никогда не становиться уродливым, когда она последний раз на меня посмотрела, показалось, что она знает всё обо мне, как, например, я плакал, когда мама уходила, потому что думал, что больше не увижу её (что оказалось не далеко от истины). Но это было глупо. Она ничего не знала.
— Как скажешь, — сказал Трей.
— Ладно, это было ужасно, — согласился я. — Ужасно, что такие люди вообще существуют.
— И, приходя в эту по идее элитную школу, вносят разруху.
— Да. Кто-то должен с ней что-то сделать.
Я действительно верил в это. Я пытался вести себя так, будто это не важно, быть выбранным принцем и все-такое, но это вроде как было важно. Сегодня должен был быть отличный день, но эта ведьма разрушила его.
Да, именно так я думал о ней — ведьма. Обычно, я использую другое слово, подходящее для собаки женского рода. Но что-то в этой девушке, как она смотрела на меня своими сумасшедшими глазами зелёного цвета, какого я никогда раньше не видел, заставляло меня думать — ведьма. Это слово полностью описывало ее.