—Порежем, теть Марьям, все порежем! — заверил ее.— Вот только ребят соберем побольше.
Я вскочил на велосипед и завертел педалями, объезжая одноклассников и объясняя им, почему нужно; срочно спешить к Мамбетову со своим ножом и кухонной доской. Скоро во дворе Мамбетовых творилось что-то невероятное. Васька с Сервером носились к крану и обратно, обмывая лысые капустные головы и спешно принося их к нам. А мы, разложив па тахте четыре огромные чистые клеенки, положили на них наши кухонные доски и весело, застучали ножами. Когда вместо горы капустных голов на клеенке лежала капустная стружка, мы навалились на морковь. Когда начали шинковать, Васька чуть тахту не сломал. Мудрено ли — атаковал капусту, будто ему поручили борцу-тяжеловесу массаж сделать. Ну и намял же он бедной капусте бока! А потом тетка Марьям начала священнодействовать у бочек, одной ей ведомым порядком укладывая в них капусту с морковью и пересыпая все это месиво крупной соляной дробью. В обед все было кончено. Шесть бочек, доверху наполненных нарезанной нами капустой, стояли в погребе. Каждая была придавлена громадным камнем, которые тетка Марьям заставила нас предварительно хорошенько вымыть горячей водой со стиральным порошком.
Каждый из нас был твердо убежден, что вкуснее капусты нет и не может быть на всем белом свете. Вот будет зима — все попробуем и убедимся.
—Неплохо для начала!— сказала тетка Марьям, когда мы прощались.
—А почему для начала?— подняла глаза Стелла.
Тетка Марьям улыбнулась:
—Что ж вы, милые мои, думаете — шести бочек на весь поселок хватит?
А сколько надо?
—Да еще два раза по столько.
—Ясно!— сказал я,— Шесть пишем — двенадцать в уме...
—Так мы же всю капусту порезали!— изумилась Стелла.
—Всю, что во дворе у меня была. А в поле ее, милая, считать не сосчитать. Общепитовцы на той неделе еще машину привезут.
—Правда?— упавшим голосом сказала Стелла.
—Правда, правда!— поспешил подхватить я и, чтобы тетка Марьям не подумала плохого, добавил:
—Вы не думайте, мы еще придем. С радостью. Вы только через Сервера в Академию передайте, когда нужно. Ведь это для всех капуста.
Я обернулся к Стелле:
—Верно говорю, командир?
Стелла театрально развела руками и провозгласила:
—Как обычно...
Ну, и пижонка!
—Читай, в гости зовут,— с этими словами мама протянула мне вечером письмо. Я глянул на конверт и сразу же все понял:
—От бабушки?
—Читай,— скупо ответила мама.
«...А еще,— распутывал я бабушкины закорюки,— хочу повидать дорогого внука своего — Володечку. Очень буду ждать — пусть приедет и погостит».
— Ты что ж, не рад?— удивилась мама тому, что я не принялся тотчас же, как сумасшедший, радостно прыгать вокруг стола.
—Хотеть-то хочу, — уклончиво протянул я.
— Так за чем же тогда остановка?
— Ясно за чем. Академия...
—Ну вот еще, — мама всплеснула руками.— На пару недель отлучишься — ничего с твоей Академией не будет — не развалится. Да и каникулы ведь.
— Каникулы?— удивленно спросил я.— А разве добрые дела в каникулы делать не нужно? — Я усмехнулся: — Непедагогично рассуждаете, товарищ учительница!
За окнами завизжали тормоза, будто на них, как на котенка, кто-то неловко наступил.
—Папа приехал!— встрепенулась Айгуль и побежала отпирать калитку.
Мама вздохнула.
—Послушаем, что скажет отец,— сказала она и, когда папа вошел, протянула ему письмо:
—Вот, Володьку в гости бабуля зовет.
—И отлично!— пробасил папа, забегав глазами по строчкам,— пускай едет. Билет в зубы — и вперед!
Папа обернулся ко мне:
—Рад, небось до смерти?
— До смерти — это уж точно!— саркастически заметила мама.— Видишь ли, добрые дела его держат. Они ведь академики по добрым делам.
Айгуль, конечно же, поспешила подпеть маме:
—Володечка думает, что без него тут все развалится. Пуп поселка...
—Потише ты,— оскалился я.— Сама ты пуп. Папа расхохотался:
—Ну, и академик! Кусачки, а не рот!
—Сама виновата,— с обидой ответил я.
—Ну, так слушай!— Папа поднялся со стула и подошел ко мне.— Ехать надо. Во-первых, бабушка просит. Во-вторых, от красоты города ахнешь еще раз. Это же не город, а учебник истории!— голос папы патетически зазвенел, как посуда в шкафу во время землетрясения.
—Знаю, что учебник,— буркнул я.— Думаете, я и сам не хочу.
—Небось опять про свою Академию?— рассмеялась Айгуль.— Ну, и чудак-человек...
—Погоди, Айгуль, ты не права!— резко сказал папа.— Это здорово, что Володька за дело переживает. За это мы должны его хвалить, а не как ты сейчас... Но послушай, Володя, разве добрые дела только у нас в посёлке и можно творить?
—Нет, конечно,— согласился я.
—Ты прав!— подхватил папа, улыбаясь.— Не могу не согласиться с тобой — везде нужны добрые дела, и там тоже. Так что собирайся, брат, в дорогу.
Я долго не мог придти в себя после этого разговора. Ловко все же у папы получается — вроде бы я спорил, свое доказывал, а получилось будто бы я сам себя уговорил. Нет, я, конечно же, сразу же, в первую же секунду обрадовался, прочитав бабушкино письмо. Но это я про себя обрадовался, а вслух обрадоваться не успел — представил себе, как огорчатся ребята, узнав, куда навострил лыжи, и вся радость моя сразу же испарилась. Еще и предателем сочтут. Надо будет завтра объяснить им все. Должны ведь понять: не поехать — значит бабушку обидеть. А письмо ее — это вроде бы заявку она нам в АДУ прислала: высылайте, мол, внука — скучаю и все такое прочее. Вот и получится, что я как бы заявку поеду выполнять.
Я долго не мог уснуть, ворочался и вздыхал, и улыбался в темноте собственным рассуждениям, а особенно тому, как ловко у меня бабушкино письмо в заявку превратилось. И еще с ужасом вспоминал бабушкины угрозы из каждого ее письма. Она обещала, что живо откормит меня, хилого и тощего, дайте ей только заполучить, меня... Похоже, бабушка хотела сделать меня вторым Грызуном. Довольно! Хватит с нас одного Мубара.
...Мне приснился дурацкий сон — как будто подъезжаю я к бабушкиному вокзалу, достаю бабушкино письмо и с подножки вагона обращаюсь к встречающим:
—Товарищи! Кто тут будет гражданка Зухра Балтабаева?
Ко мне протискивается добрая моя морщинистая бабушка, стремясь заключить меня в объятия, радостно восклицает:
—Володя-джан, внук приехал! Ягненок ты мой ненаглядный!
—Минуточку, гражданка!— решительно отстраняясь от бабушки, говорю я и показываю ей, опешившей, ее же собственное письмо:
—Ваша заявка? Вызывали?
—Моя...— растерянно отвечает бабушка.
—Вот и хорошо. Рад выполнить заявку и передать вам, бабушка, самого себя в целости и сохранности.
—Ты не заболел, внучек?— испуганно спрашивает бабушка.— В дороге не продуло? Может, тебе лекарство дать?
—Лекарство?— нагло усмехаюсь я.— Лучшее в мире лекарство — соленая капуста тетки Марьям! Хочешь попробовать, бабуля?— с этими словами я открываю свой чемодан, почему-то набитый доверху соленой капустой, и ко мне вдруг разом устремляются все, кто в эту минуту был на перроне. Они отталкивают друг друга, протягивают ко мне страждущие руки и умоляюще просят:
—Капусты! Капусты! Капусты!..
Я проснулся от сильнейшей жажды — в горле пересохло, будто сто лет не пил. Чего только не приснится!— удивлялся я, жадными глотками осушая полную кружку.— Честное слово, кажется, совсем, помешался на заявках.— Так и свихнуться можно. Утром мысль о том, что надо оставить ребят и уехать, показалась мне ужасной. Я пошел на кухню. Мама чистила картошку.
—Мам, я не поеду,— сказал твердо.— Не могу я уехать от Академии. Понимаешь?..
Мама вздохнула и протянула мне второй нож:
—А картошку чистить можешь?