— Фи имеете ф фиту Кольфстрим?
— Гольфстрём! — подчеркнул Фрол Ипатекин. — Мне стало стрёмно играть в гольф на полянах сытого шведского социализма, когда мое капиталистическое Отечество в опасности.
— Уточните, пожалуйста, смысл фашего калампуура!
— Уточняет пуля-дура, но никак не я, дурак… — говорил Ипатекин иносказаниями. — Всяк ведь в деревне знает: Фрол — дурак. А дураки — они, вестимо, аки малые дети. Так? Но поставьте малого и глупого ребенка возле двух картин: одну намалевал Шагал, а иную — написал Левитан. К какой картине потянется ребенок своей непорочной ручонкой? Бесспорно, к картине Левитана! Он, дите, чувствует и отличает прекрасное от дешевки до тех пор, пока ему всесветные перекупщики и барыги голову не заморочат. Так и я, как дитя, потянулся к нашей тамбовской осени, она мне, дураку, дороже медных крыш шведского королевства. Так я понимаю жизнь, господа большевицкие писаки!
— Но я не польшефик! Я — липераль!
— Тот не либерал, кто коммунякам задницу не подтирал. А мертвым оно без разницы, кто и чем их убил: шашкой, пулей и газами или голодом, холодом и реформами, — доступно объяснял Фрол. — Нам, дуракам, тоже это не важно, нам очевиден результат. Я очень невежественный человек, но сегодня, когда я вижу вас, большевиков, у меня такое чувство, что этот самый «призрак коммунизма» зацепился своим хэбэушным балахоном за угол Кремлевской стены. Почему именно у нас, в России? А мне кажется, трюкачи вы наши дорогостоящие, что он, призрак-то, за углом надевает шинель Дзержинского. За другим углом рядится в белые одежды — Мамона, библейский кумир наживы. Он пристроился у Кремлевской стены на замену Марксу! Каков вывод для аборигена? Он думает: стало быть, наступают времена, когда в этой жизни опять будет место подвигу? Он мнит: зреет, зреет Великий Белый Поход!.. А вот теперь поведай мне, писун: почему ты лысый? Не скин ли ты, часом, детка? Нынче ведь всех лысых туда записывают. Слышал, небось?
— Я лисий, но не притый, косподин Ипатекин, — без тени смущения пояснил лысый, но не бритый лысый детка. — Есть расница? А фы, похоже, русский националист, косподин Ипатекин, а?
Тут Фрол откинул валенки и сказал тем же русским языком:
— Мне — разница есть, а вам, похоже, нет ее. У вас своя свадьба — у нас своя свадьба. Про грязные слухи типа «русские фашисты убивают и едят без соли всех нерусских» — я просто молчу. А поживши в Европе, скажу, что демократия ваша — одна видимость. Почти все коренные народы становятся националистами по факту бытия, определяющего сознание. Да, все, кроме затурканных поборами немцев. Но всем им ежедневно вбивают в мозги толерантность, толерантность, толерантность… Касаясь же второго вопроса, отвечу тебе так: несмотря на наличие аттестата школы-десятилетки и комсомольскую юность, я не националист, я — расист.
Сказал он такое по привычке «гнать пургу», а может, и сдуру — день такой выдался: магнитные бури, субординация звезд, попадание ноги не в тот тапочек.
Далее, размеренно суча дратву, он подробно изложил расовые классификации по группам различных признаков Иосифа Егоровича Деникера. Упомянул и открывшийся ему на заре заката Европы факт того, что миллиардеры всего мира — это искусственная раса, чей мир совершенно не похож на плоскую реальность человеческих масс общества потребления. Там все держится на кровнородственных связях, туда попадают лишь по праву рождения. Затем Фрол вытер свои умные руки о свои же штаны и засим продолжил:
— Статья тринадцатая новоиспеченной в мундире Конституции закрепляет в России идеологическое многообразие, то есть гражданин России имеет конституционное право быть расистом, ксенофобом и фашистом в одном стакане, если угодно. Добавлю от себя: национализм — это вторично, он от унижения и духовного морока. Потому-то люди и подхватывают быстро националистические лозунги. Они придуманы учеными. А расизм — он от Бога. Значит — это первично. Не мы создали расы, а Господь Бог. Есть ученый ученее Господа Бога? Нет такого. Зачем тогда Бог создал людей разными? Я не смею Ему перечить и возражать. Я на стороне Создателя. Мне один просмотр одухотворенных лиц типа лица нашей пациентки Вальки Новодурской, едва не умученной в подвалах Лубянки, ее шизоидный бред — спать ночами не дает. Мне из-за нее обидно за всю нашу «дурку»! А скажи теперь ты мне, старику-инвалиду второй группы: известны ли тебе первопричины всего сущего?
— Что? Та-а-а!.. Вот это та-а-а! То есть что? Ньет… — сказал вконец обломанный русской дикостью корреспондент. — Ньет, ньет… Кте у фас туалетний комнат?
— В уборной он, «туалетний комнат», я ж говорил уже. Но слушай же, слушай ушами, херр, расскажу тебе напоследок быль, — Фрол силой усадил херра на табуретку и дал ему в руки валенок, предупредив: — Если что — не вздумай мне в валенок…
Потом принялся повествовать.
— В нашей клинике находился на излечении один знаменитый адвокат. Какая у него была маня?[22] А такая маня, что бросил он практику, вышел из коллегии и стал ходить по городу. Он ходил и собирал в котомку горелые спички.
«Жалко, — говорил всё. — Ох, жалко…»
Об этом помешательстве только и говорили вся улица и весь город.
Жена, это, ему:
«Полуэкт Полукарпыч! Милый вы мой сожитель, скажите своей птичке, скажите своей козочке, скажите своей дикой кошечке: отчего, отчего вы на горелых спичках экономите? Гонорары у вас дивные и славные. Дом у нас — как бабушкин сундучок, все в нем есть, даже колбаски «охотничьи»! Чего вы жалеете-то их, эти самые, горелые, никому не нужные, безобразные спички? Колбасок не хотите ли?»
Он же, добрая душа, ей и молвит:
«Мне не спичек жалко, Даниэла Львовна, кошечка вы моя дикая. Нет, не спичек. Мне, дорогая вы моя Даниэла Львовна, деревьев животворных жалко да лесов реликтовых!»
Каков вывод? Вывод таков, что мы имеем дело с вечной проблемой «герменевтического круга», а именно: знание целого достижимо лишь через знание частей, а знание частей невозможно без знания целого.
Она, хоть и при немецких диоптриях, Даниэла-то наша Львовна, и книжки почитывала перед сном, но она не имела понятия об этом круге. Зато круги появились у нее под глазами, как тени тяжких бессонных ночей. Несколько ночей подряд ей по телефону звонил некто и прокурорским голосом будоражил ее память приятными воспоминаниями давней юности. А тут три ночи он не звонил, и три ночи до зари плакала у камина прекрасная Даниэла Львовна. Она видит — с ней в койку ложится ненормальный мэн. Что делать? Разумеется, муж и жена — разные люди. Чтобы жить вместе, надо как-то притираться. Она притираться-то — хоп! — и передумала. Она подурнела лицом, нос ее стал алым бурачком, под ним прорисовались усики…
Тогда она умылась, побрилась да и провела среди родных своих детишек референдум:
«Хотите ли вы, — говорит, — чтобы ваша мать перестала батрачить на безумного сатрапа, вашего папеньку, и стала свободной женщиной? Хотите ли вы, — говорит, — сами воспитываться или желаете вы, живущие в тоталитарном обществе, чтобы отец по-прежнему заставлял вас делать уроки, чистить зубы и запрещал совать в розетку мои шпильки?»
«Никогда!» — радостно воскликнули двое сопляков.
Третий — самый младший — промолчал и вдруг заплакал навзрыд.
Слезы ребенка тронули Даниэлу Львовну. Она утешила дитя:
«Это, — говорит, — и не отец твой вовсе. Это отчим, хитрый и очень коварный мэн! Именно он, Горыныч, отравил вашу бабушку — мою мамоньку, и он же загнал в гроб моего отца — вашего дедоньку! Даже любимый ваш домашний спаниель Куй — ни кто иной как замаскированный сексот. Он каждый вечер докладывает этому вашему дяде-папе, садисту этому, о наших дневных настроениях. Но настоящего твоего отца ты скоро увидишь — это я гарантирую!»
Сказано — смазано. Уже без слез и раздумий она сдала мужа-адвоката в нашу тихую «дурку». Потом и детей, которые умом решились от душевных катаклизмов, — туда же. Сама же она стала жить в адвокатовой квартире с прокурором.
22
Здесь: мания.