Глава третья
То, чего ждали и опасались поляки, то чего ждали с надеждой московские люди, свершилось. Русские ополчения приблизились к Москве. Польские разъезды ушли с дорог в город.
Гонсевский приказал всем войскам сосредоточиться в Кремле, в Китай-городе и в Белом городе за каменными стенами, не надеясь на земляные валы. На второй день после Вербного Воскресения, во вторник, Гонсевский приказал поднять все московские пушки на стены. С понедельника на вторник на землю пал мороз. Солнце взошло на чистом, безоблачном небе. В городе было, на первый взгляд, спокойно. Удивило поляков множество извозчиков. Они разъезжали по улицам, стояли на стоянках. Догадаться не трудно, что в городе что-то готовится. Надумали заставить извозчиков поднимать на стены пушки. Извозчики отказывались. Тогда их погнали с улиц. Они кричали в ответ:
— Мы в своем городе!
— Убирайтесь, чужееды!
Вспыхивали ссоры. Не столько по злости, сколь из страха перед надвигающимися на город ополчениями, поляки применили оружие. Пролилась кровь. Против сабель пошли в ход оглобли, шкворни, топоры. По всем улицам Китай-города завязывались драки. Московские люди полезли на стены и начали сбрасывать пушки со стен.
Гонсевский приказал очистить Китай-город от русских. Началась битва вооруженных с безоружными. Не битва, а избиение. По всему городу на звонницах ударили в набат.
Из Кремля в Китай-город вышли немецкие мушкетеры. Залпами валили московских людей. Польские рыцари изощрялись друг перед другом, хвастая одним ударом отсечь голову и перерубить пополам безоружного. Рубили торговцев, торговок, продавцов сбитня и пирогов. Врывались в избы. Не оставляли в живых ни стариков, ни детей. Кто мог побежали из Китай-города в Белый город. Не многие спаслись.
Михаил Салтыков навел поляков на двор Андрея Голицина, где его держали под арестом за приставами. Андрея Голицына изрубили в куски.
Гремели над городом колокола, молчали только в Кремле и в Китай-городе.
Московские люди в Белом городе вышли из домов. Извозчики загородили улицы возами. Городили бревна, дрова, всякий домашний скарб. Уже и у московских людей появилось оружие, достали из захоронок. Безнаказанной бойни здесь у поляков не получилось. С крыш их забрасывали поленьями, камнями, резали косами, пыряли вилами, из окон стреляли. Конным полякам доставалось больше, чем пешим. Голова всадника — вровень с окнами, а то и с крышей. Улочки узкие. По головам всадников били дубинами, обдавали кипятком.
Поляки схлынули из Белого города. В Китай-городе, те, кто уцелел, жизни не щадя бросались на поляков. Вгрызались в горло.
Гремел набат.
Рязанское ополчение приближалось к Симонову монастырю. У Коломенской башни Земляного города появились казачьи разъезды. Трубецкой подошел со своим воинством к Воронцову полю.
Еще накануне Ляпунов послал Дмитрия Пожарского с зарайским ополчением в село Тайнинское, куда сходились ополченцы из замосковных городов, из Ярославля, из Владимира, из Ростова, из Углича, из Вологды, с Кубенского озера и Белоозера.
В Тайнинском с утра услыхали московский набат. Пожарский собрал дружину из ополченцев, что оказались под рукой, и повел их скорым ходом в Москву.
Вышли к Земляному валу, прорвались к Сретенским воротам. Ворота выбили пушечным дробом. Зарайская дружина ворвалась на Сретенский проезд Белого города и погнала поляков на Лубянское поле. Никольскими воротами из Китай-города навстречу вышли поляки. Зарайская дружина втоптала польские хоругви обратно в Никольские ворота.
На Лубянском поле было в обычае торговать срубами. Срубов лежало завозно. Пожарский приказал соорудить из бревен острожек и собирать «гуляй-города».
Битва за Москву разворачивалась повсюду, куда врывались ополченцы. На Никитскую улицу пробились владимирцы и ярославцы. Шел бой у Тверских ворот. Через Серпуховской вал перешли казаки и калужские ополченцы Трубецкого. На Яузе укреплялись полки рязанского ополчения.
В Белом городе поляки теряли улицу за улицей. Оставалось одно: сесть в осаду в Кремле и в Китай-городе. Но уже доставалось им и на стенах Китай-города. Пожарский беспрестанно приступал к Никольским воротам.
Ни Иван Болотников, ни князь Рожинский не дерзнули превратить город в погорелье. Гонсевский, не задумываясь о последствиях, в слепой ярости, а еще более со страху, приказал поджечь Белый город. Сотни польских рыцарей кинулись поджигать факелами дома, заборы, сараи, бани, все, что могло гореть. Поджигали и грабили. Растаскивали запасы московских людей, сгоняли со дворов скот. В стойлах горели кони, в коровниках горели коровы, по улицам разлетались куры. Тащили съестное, роняли, топтали ногами. Ох, как пришлось позже об этом вспомнить!
Набат не умолкал.
Пушечным огнем Пожарский выбил Никольские ворота. Сеча завязалась в Китай-городе. Отбили Пожарского немецкие мушкетеры кинжальным огнем из мушкетов. Загорелся Белый город.
Истекал день, заступила ночь. Поляки уходили из Белого города при свете разгорающегося пожара. Небо над Москвой застлало огромное зарево.
Занялся рассвет огнепальной среды. Затемно немецкая пехота, несколько спешенных польских хоругвей вышли на лед Мосвы-реки и двинулись жечь Замоскворечье. Оброняться от немцев и польских зажигальщиков пришлось ополченцам князя Дмитрия Трубецкого, московским людям и стрельцам. Полякам и немцам удалось зажечь Зачатьевский монастырь, а за рекой их встретили боем.
Гонсевский и пан Зборовский поднялись на колокольню Ивана Великого. Гонсевский разглядывал в зрительную трубу, начавшийся бой в Замоскворечье. Сердце его замерло. Глазам не веря, передал зрительную трубу пану Зборовскому. Зборовский поглядел и воскликнул:
— Наши идут! Король пришел! Нам надо ударить встречь всеми силами!
Гонсевский взял зрительную трубу и пристально всмотрелся.
— Неужели король? Неужели Господь и Пресвятая Дева Мария услышали наши молитвы?
Коннице в Замоскворечье делать нечего. Пришлось обратиться к немцам, чтобы немецкие пехотинцы проложили путь подступающим польским войскам. Немецкими наемниками командовал французский капитан Яков Маржерет. Ни Москва для него не внове, и московский люд знаком не по наслышке. Служил он Годунову, служил царю Дмитрию, после его гибели ушел во Францию. Во Франции издал книгу с описанием Московского государства и смуты в нем воцарившейся. Посвятил книгу французскому королю Генриху IV Наваррскому.
Опять пришел на русскую землю, отнюдь не по своему желанию, а по нужде Французского короля, которому служил соглядатаем, дабы прознать чем окончатся мятежи в Московии.
Когда пришли известия, что ополчаются на поляков русские города и идут освободить от них Москву, Маржерет, как опытный воин, полагал, что Гонсевский покинет город. Садясь в осаду, Гонсевский объявил Маржерету, что ждет прихода короля. Жалование наемникам было уплачено, Маржерету пришлось подчиниться приказу Гонсевского остаться в Москве.
Когда Гонсевский приказал проджечь Москву, Мапржерет ему заметил:
— Вы отсекаете всякую возможность замирения. А если король не придет, и мы не пробьемся из осады? Ваша милость, я знаю московских людей. Они могут быть любезны, но могут быть и очень жестоки...
Гонсевский ответил:
— Мы пришли сюда не пробиваться из осады, а утвердить власть его величества короля Сигизмунда.
Случилось то, чего опасался Маржерет. Московский Кремль оказался в осаде.
Немецкие полки стояли на льду Москвы-реки, когда к Маржерету примчался пан Зборовский. Он объявил, что в Замоскворечье входят королевские войска. Просил Маржерета идти встречь и расчистит путь для королевских войск в Кремль. Маржерету не нужно было объяснять, что явилась последняя возможность разорвать кольцо осады. Он собрал своих офицеров и сказал: