— Не поляков спасать, нам себя спасать! Или мы пробьем дорогу королевскому войску или сгорим в этом проклятом городе!
Немецкие наемники опытные воины. Они поняли, что пришел час биться не за жалование, а за свои жизни. Драться они умели. Каждый знал свое место в строю, в битве за свою жизнь не сыскать было им равных во всей Европе. Они с боем прошли сквозь стрелецкую слободу, раскидывая ополченцев и стрельцов, прокосили смертной косой дорогу для подошедшего польского войска.
Оказалось, что это вовсе не королевское войско, а всего лишь отряд находников, что собрал под своим началом удачливый польский воевода пан Струсь. Не пришла бы подмога немцев, не пробиться бы знаменитому польскому налету к Кремлю.
Приход пана Струся приободрил поляков. Завязалась жестокая сеча у Лубянки. Зарайская дружина крепко держала оборону, но на несчастье, был тяжело ранен Дмитрий Пожарский. Зарайская дружина, спасая князя, отошла от Кремля и пробилась сквозь пожар к Сретенским воротам. У Сретенских ворот давка. Московские люди, спасаясь от огня и от польских сабель, бежали из города. Уходили на Ярославскую дорогу под защиту обители Святого Сергия.
В ночь со среды на Великий четверг пожар окружил плотной стеной огня Кремль и Китай-город. Москву заволокло дымом и смрадом. В Светлое Воскресение над Москвой клубились черные дымы. Они прихмурили игру весеннего солнца. Снег на льду Москвы-реки сделался черным от пепла. Огонь утихал, дожирая последние дома и избы. Белый город выглядел черным скелетом.
В понедельник Гонсевский приказал жолнерам очистить Китай-город и Белый город от трупов. В Белый город невозможно было вступить из-за смрада.
Во вторник утром трубачи протрубили со стен тревогу. Гонсевский с полковниками поспешили на колокольню Ивана Великого. С колокольни было видно, как подходили новые полки с Рязанской дороги.
В зрительную трубу различимы доспехи и одеяния воевод. Кто-то в паволоке, отороченной мехом распоряжался полками. Гонсевский передал зрительную трубу Салтыкову и спросил кто сей воевода.
Салтыков взглянул и вскипел он злости.
— Он! Он — проклятый изменник, Прокопий Ляпунов!
Гонсевский оборвал его:
— Тебе, боярин он не изменял! Враг опасный и руганью его не одолеть!
Мстиславского подташнивало от страха и злобы. Отца удушил дымом Борис Годунов, его же душат дымом в горящей Москве. В ярости пробормотал:
— Жечь! Жечь город до последнего бревна, чтобы и на пепле негде было бы им встать!
Гонсевский ответил:
— Не ярись, боярин, как бы самому не сгореть!
Со вторника Святой недели и до воскресного дня поляки наблюдали за развертывающимися под Кремлем и Китай-городом русскими войсками. Лазутчики насчитали ополченцев до тридцати тысяч.
— На одного нашего — пятеро! — подытожил Гонсевский на военном совете. — Под Клушиным на одного нашего приходилось до тридцати москалей...
Никто не осмелился сказать Гонсевскому, что под Клушиным возглавлял польское войско гетман Жолкевский.
6-го апреля, на рассвете, все польские хоругви и немецкая пехота двинулись из Китай-города в Белый город и вышли к Яузе и Покровским воротам.
Рязанское ополчение попятилось за Яузу. Но как только польская конница переправилась через Яузу, Заруцкий и Трубецкой двинули на нее с флангов казаков. Польская конница попятилась, не приняв боя. Тут же на них пошла рязанская пехота. Навстречу рязанцам выступила немецкая пехота. Ляпунов вновь попятил свои полки, открывая дорогу немецкой пехоте под фланговый удар казачьих полков.
Маржерет не новичок в битвах. Он остановил немецкую пехоту и дал знак к отступлению. Рязанцы вновь двинулись на немцев. Немецкая пехота приготовилась встретить рязанцев залповым огнем, но остановились и рязанцы. Постояли и разошлись.
Гонсевский, наблюдая искусное маневрирование русских, понял что легкой победы над ополчениями не быть. Польское войско рассредоточилось для бережения стен Кремля и Китай-города.
Как стемнело, рязанцы выбили польскую сторожу из Яузских и Покровских ворот. Ополченцы замосковных городов захватили Сретенские, Петровские и Тверские ворота. Проход в Белый город был открыт, но входить на пепелище не было смысла.
Ляпунов, Заруцкий и Трубецкой собрались на совет в шатре Трубецкого. У каждого свое на уме.
Князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой озабочен, как бы не ушло из его рук первенство в ополчении к безродному казачьему атаману или к воеводе из дворян. Рюрикович из захудалых, а все же его роду судьбой и Богом было предопределено царствовать на Руси. Боярство ему сказано тушинским «цариком», и Заруцкому тож. От тушинского боярства ни тот, ни другой не отказались.Ляпунов и здесь — ниже. Трубецкой глубоко запрятал помысел поставить себя царем. Помалкивал, чтобы не отпугнуть ни атамана, ни рязанского воеводу. О правах Маринкиного сына не спорил, считая его право недостаточным.
У Заруцкого — одна мысль: поставить Ивана-царевича на царство. Себя при том видел регентом при малолетке царе. Ради этого удерживал казаков в общем земском деле и даже унимал у них жажду грабить.
У Ляпунова, после того, как он увидел московское разорение, свершился переворот в сознании, Готов был согласиться ставить на царство Маринкиного сына, лишь бы скорее изгнать ляхов с русской земли.
Трубецкой настоял, чтобы собрались на совет в его шатре. Хозяину и первое слово. Начал вальяжно, разыгрывая из себя владетельного князя.
— Благословением Господа нашего, Иисуса Христа, и всех святых православной церкви, мы вчера оказали супостатам нашу силу. С победами польского воинства на Руси покончено!
Ляпунов не дал Трубецкому продолжить его возвышенную речь, догадываясь, что князь спешит утвердить за собой первенство.
— Сказать бы, князь Дмитрий, попроще! Соединили мы наши полки, дружно вдавили ляхов в каменный мешок, где им и погибнуть, ежели и далее нам стоять заодин. Заодин нам стоять по согласию, как того ждет от нас вся земля. Раздор промеж нас лишит нас Господнего благословения и даст над нами перевес ляхам. А прежде согласиться бы промеж нас ничего не хотеть для себя. Ни мне, ни тебе, князь, ни атаману, а хотеть нам прогнать ляхов, а там, что Бог пошлет за службу православной вере и Русской земле. На то глас народный и глас Божий. Всей землей избрать бы нам царя, а никому из нас для себя в голове на царство сесть не держать, чтобы не прогневить Господа!
Трубецкой не сдержал своей досады:
— Доизбирались! Ляхи в Москве, а под Смоленском король!
— О том я и говорю, — ответил Ляпунов. — Не вся с нами земля, но наш голос что-то значит. Рассудив, говорю вам: не искать нам царя среди боярских и княжеских родов, то породит раздор и новое разорение. Называю я царевича Ивана, сына венчаной на царство Марины Мнишковой, а регентами быть нам по избранию всем ополчением.
Трубецкой сказал, не скрывая иронии:
— Царица венчана на царство! То правда, да знать бы чей у нее сын, от какого отца?
Ляпунов посмеивался над потугами Рюриковича.
— Полет орла не оставляет следа в небе, так и лоно женщины не обскажет, кто в нем побывал. Нам землю успокоить бы согласием.
Трубецкой опустил глаза. Поперек слов Ляпунова не скажешь, рядом сидит Заруцкий и усмехается, вышло по его казацкой задумке.
Ляпунов продолжал:
— Ныне люди всей Русской земли смотрят на нас с надеждой. На тебя, князь, на тебя атаман, на меня раба Божия. Ныне у нас ни государя, ни государевой думы, мы и государь в трех лицах, мы и государева дума.
Ляпунов говорил, поглядывая из-под бровей. Достал! И князь и казак, слов-но дети, все тут же отражалось на их лицах. У Трубецкого явилось вельможное величие, Заруцкий скрывал свое удовлетворение за ухмылкой.
— Дело наше не скорое. Кремль криком не возьмешь. Рушить его храмы и стены не повадно. Придется выдавливать поляков, чтобы сами ушли. Стоять нам здесь не один день, а государству без наряда нельзя. Как кормить войско? Как утишить разбои? Как на ратное дело с городов собирать средства, как в городах держать наряд? Нужен наряд, а мимо нас на государстве его ставить некому.