— В чем лукавство?
— Не будешь же ты уверять меня, что наш Дмитрий действительно царский сын?
— Об этом многие ныне говорят, а я не желаю слушать. Генерал ордена Клавдио Аквавива указал мне на него, как на царского сына.
— Наш Дмитрий со мной не лукавил. Мне он сказал, что кровь у него красная, как и у царских детей. Он не царский сын, он правда расстрига, имеет свое имя, и тебе оно известно. Пусть он избавился от убийц, захочет ли король вновь покровительствовать ему?
— Воистину рассудила, как премудрая царица Савская! Нам добраться бы до Самбора, а не погибать в этом Богом забытом городе.
— Самбор... Я уже не вернусь туда. Я — царица Московская, на царство венчаная, ею и останусь. Прочти еще раз последние строки письма монаха.
Мнишек недоуменно пожал плечами и прочитал:
— «Благословляю царицу Московскую на великое терпение и подвиг во имя Христовой веры и нашей матери Апостольской церкви».
— Вот мой долг, и я его исполню, жив ли наш Дмитрий или не жив. Я — царица, венчанная на царство перед Богом, и только Бог властен в моей судьбе!
Царь Василий Шуйский праздновал изгнание Ивашки Болотникова из Коломенского. Гудели над Москвой колокола. В церквях возносили благодарственные молебны за явление Божьей благодати на царя. Из Москвы скакали вестовщики с царскими грамотами повелевающими благодарить царя Василия Ивановича Шуйского за спасение от воров.
— Грамотами хочешь одолеть крамолу? — язвила Шуйскому в глаза его невестка Екатерина.
Шуйский отвечал невестке поучением:
— Саблю отведет сабля, от копья оборонит щит, стрела от доспеха отскочит, слово сквозь стены пройдет, до души пронзит, от греха отведет.
— Или введет во грех!
— А это по слову: от греховного — грех, от заповедного — осиянная благодать.
Лукавил Шуйский. Не на слова возлагал он надежду, грамотами спешил себя возвеличить, чтобы ни дня не проходило без поминания его имени, чтобы у всех оно было на слуху. Не любят, так привыкнут, а, привыкнув — смирятся, смирившись — полюбят.
Пока Иван Шуйский собирал дворянское ополчение, уряжал его в поход, Иван Болотников успел подготовить Калугу, чтобы отбиться от приступа и в осаде пересидеть. Потерял он казаков под Коломенском, но обрел гультящих с Северы и с украин вдесятеро. В поле в бою им с казаками не сравняться, а вот землю рыть и остроги ставить, в осаде отбиваться они крепче казаков.
Земляной вал вокруг города рос на глазах. Облитый водой превращался он в крепостную стену, прочнее, чем из накатанных бревен. По казачьему обычаю рыли в земляном валу норы, пробивали из нор стрельницы для пищалей. За валом ставили деревянные стены. Рубили в лапу две стены, а между стен сыпали землю и опять же поливали ее водой, чтобы лед схватил ее прочнее. Отступая, Болотников потерял пушки, но восполнил их потерю в Серпухове и в Коломне.
К приходу войска под началом Ивана Шуйского, город оброс ледяными валами, и крепостными стенами. Не было у Болотникова казаков, иначе встретил бы царева брата в поле.
Конные полки под началом Ивана Шуйского подошли к городу со стороны Малого Ярославца. Местность ровная. Мелкие речушки замерзли. Овраги не глубоки. Взять город Иван Шуйский попытался с хода. Выставил пушки и велел обстреливать земляной вал. Пустая затея. Ядра скользили по льду, а где и пробивали, так тонули в мерзлой земле. Палил долго. Пороха не жалел. Над валом поднимался пар от тающего льда. Не посылать же конницу на ледяной вал. Дождался пеших, и послал их на приступ.
Огневое снаряжение для осажденных дорого. Болотников приказал по пустому не стрелять, а ждать, когда полезут на ледяной вал.
Полезли, да обратно скатывались, а из нор и отнорков стреляли по ним в упор и подкалывали копьями. От такой страсти пешцы откатились от вала.
День пересидели тихо. Ночью Иван Шуйский перевел свое войско по оврагу на другую сторону города. Стал в сосновом бору. Кидали оттуда ядрами, да то впустую, скатывались они с ледяного вала. К ночи пушки затихли. Сторожа донесла Болотникову, что московское войско снимается из бора. Болотников решился на вылазку. Ночной бой привычнее для его воинства из гультящих, навыкших в разбое. Вывел охотников до вылазок. С четырехпалым свистом, с гиканьем кидались пешие на конных. Кони пугались, московские полки потеряли строй. Многих побили, своих почти не потеряв, рассеяли московские полки. Московское воинство потеряло много пушек. Иван Шуйский отошел на Малоярославскую дорогу. Приказал становиться лагерем и обносить его рогатками, слал к царю одного за другим гонцов, требуя подкреплений.
Князья Мстиславский и Голицыны посмеивались. Такого еще не бывало, чтоб царское войско не могло одолеть воров. Насмешки дошли до Шуйского. Царь собрал всех тех, с кем убивал царя Дмитрия.
— Насмехаетесь. Кабы Ивашка Болотников над вами посмеха не учинил бы. Меня повесит, но и вам не жить, а вдовиц и детушек ваших за себя возьмет. Сядут воры боярами и князьями. Нешто по одну мою голову идут? И над вами идут промыслить. Сие не Расстрига, он из себя царя изображал, а Ивашка Болотников учинит холопье царство. Расточит его и развеет, а мы станем легкой добычей для ляхов и татар, для шведов, и турецкий султан озаботится, как Московию окончательно разорить. Расстрига рубил ветви у дерева, Болотников рубит под корень. Для него Шуйские, Мстиславские, Голицыны, Воротынские — дрова для кострища. Не меня, себя опасайтесь. Не надо мной вам насмехаться, а над собой поплакать бы!
Из Москвы двинулось войско собранное по большому разряду. Опустели усадьбы, села, деревни, починки. Брали всякого, кто на своих ногах стоял и две руки имел. Наибольшим воеводой Шуйский поставил Федора Мстиславского, чтоб не вздумалось кому— либо из воевод местничать. Воеводами московского войска были названы Михаил Скопин, Иван Никитич Романов, князь Данило Мезецкий, Борис Татев. Главные силы обложили Калугу, а под началом Бориса Татева конные полки пошли громить села и деревни. Города, присягнувшие Дмитрию не трогали. Не хотели терять времени на осадные бои. С беззащитными селянами воевать и безопасно и прибыточно. Людишки разбегались от посечения мечами. А куда бежать? В Путивль к князю Шаховскому, воеводе царя Дмитрия. Многие успели пробраться в Калугу к Болотникову. Уже и не о Дмитрии думали, а искали как бы избавиться от Шуйского, хотя бы с подмогой Сатаны. Крепостные пушки Шуйский не дал увезти из Москвы. А как без пушек сильного боя разбить ледяные валы и стены, коими Болотников обнес город?
Воеводы надумали сжечь острог и деревянные стены города. Прожечь пролом, а там — пойдет потеха. Рубили лес и ложили его бревнами, как огромную поленицу, подкатывая к стенам, дабы зажечь и выкурить защитников из нор.
Болотников разгадал замысел московских воевод. И Болотников и его воеводы смеялись до упаду. Московские воеводы надумали сжечь стены, а не догадались, что можно сжечь их навал бревен. Ночью полетели каленые ядра в бревенчатую насыпь. Затеплились огоньки. Один, другой, третий. Пускали в бревна стрелы снабженные паклей пропитанной лампадным маслом. Масло горело, его мороз не гасил. Разгорелся небывалый костер, пламя кинулось на осаждающих. Дымом заволокло округу. Воеводы рассердились. Утром подняли войско на приступ. Ратники волокли за собой лестницы и ледорубы. На этот раз ни пороха, ни ядер, ни дроба жалеть не пришлось. Ледяной вал ощетинился огнем пищалей и пушек. До ледяного вала штурмующие не дошли, попятились, злобясь на глупость воевод.
Отбились. Но Болотников понимал, что глупость воевод проходяща, а силами ему с царским войском не меряться, пока все города не поднялись на Шуйского. Потому слал гонца за гонцом к Шаховскому в Путивль с требованием, хоть из-под земли добыть подставу под имя царя Дмитрия.
Шаховскому гонцы в досаду. Объявить первого встречного Дмитрием — не затея. У казаков уже нашелся царевич Петр, да то ж в посмех. Послал выручать Болотникова из осады князя Василия Рубец-Мосальского. Князь сам рвался, чтоб не оказаться без доли при дележе Российского государства. Убийца царя Федора Годунова воинскими способностями не отличался. На Калугу он собирался выйти с Оки. В пятнадцати верстах от города, на речке Вырка, которую летом в брод перейти, воеводы Иван Никитич Романов и князь Мезецкий встретили отряд Мосальского. На этот раз служилые не побежали от воров. Сеча началась утром, продолжалась до вечера. Уже и пушки замолкли, рубились стенка о стенку. Воеводы начали одолевать. Тогда воры скатили в лощину бочки с порохом и взорвали себя.