Снова беру Флору за руку, и мы идем прочь от реки. Марри с Алексом бегут наперегонки, Флора рвется за ними, я отпускаю ее и оглядываюсь на торчащую из воды трубу. Прощай, «Алькатрас». Твой хозяин вернулся к нам.
Дома мы устроили ужин при свечах. Впервые за долгое время мы вдвоем. Разве что мамин призрак с нами. Дети у Надин. Она заявила, что им с Эдом нужно как следует набраться опыта, и наши дети теперь частенько торчат у них. Надин с Эдом собираются усыновить малыша. Заявление они уже подали, и скоро в их доме появится маленький человечек.
— Ну вот. — От блюда идет чудесный запас. — Думаешь, мама была бы довольна?
Кухню теперь не узнать. Я переставила всю мебель, а Марри установил посудомоечную машину. Мы многое хотим здесь поменять.
— Нет, — отвечает Марри, — она бы с ума сошла от злости.
Мы прислушиваемся к ее шагам. Вот она заглядывает в гостиную и ворчит, обнаружив там телевизор. Перемещается в комнату Алекса и возмущается музыкальным центром.
Да, переменам бы мама не обрадовалась. Ведь это мама. Но нам бы точно обрадовалась. В этом я не сомневаюсь. Ей было бы приятно, что в доме теперь живем мы.
— Она бы порадовалась за Бренну с Грэдином. И расстроилась бы из-за своих куриц…
Незадолго до знакомства с новой приемной семьей Грэдин нерешительно сказал, что хочет что-то рассказать мне. В последние дни парень очень изменился. Как-то резко повзрослел. Меня тревожило, что в глазах его вечно стоит какое-то странное выражение, затаенная печаль. Но после смерти мамы он вдруг успокоился, вспышек ярости как не бывало. Словно проклятие, которое тяготило его, спало, оставив о себе лишь память, печалью осевшую во взгляде.
Грэдин признался, что придушил маминых кур, одну за другой. После того как мама забросила свое хозяйство, куры так шумели, что не давали ему спать, и он не мог совладать с охватывавшей его яростью. Вскакивал ночами и гонялся за курами по двору. Он просто хотел их угомонить, но глупые создания почему-то умирали в его руках, от чего он еще больше свирепел. Меня окатило знакомое чувство вины. Во время всех этих ужасных событий про мамин птичник я попросту забыла, ничего удивительного, что несчастные птицы требовали еды. Я постаралась успокоить Грэдина, сказала, что теперь все в прошлом и лучше смотреть вперед, чем оглядываться назад. И что мама его обязательно простила бы. А парень-то не такой уж и пропащий, как казалось мне раньше.
Удивительно, но и Бренна присмирела, глядя на изменившегося брата. Нет, бунтарский дух из нее вовсе не выветрился, но она стала мягче. И перестала командовать Грэдином. Теперь они почти на равных.
Подростки перебрались в новую семью, но наша связь не прервалась. Мы частенько видимся. Кроме того, по выходным они теперь навещают свою несчастную мать. Я верю, что все у них сложится хорошо.
— Хорошо, — произносит Марри, наливая себе в стакан воды. Не знаю, что он имеет в виду — еду, подростков или нас? — Звонила Шейла. Есть новости.
После смерти мамы Марри заявил Шейле, что отказывается от дела Карлайла. И принялся ждать, когда она прикажет ему убираться из конторы. Но вместо этого Шейла приказала ему взять отпуск по семейным обстоятельствам. Наверняка израсходовала весь отпущенный на ее долю запас сочувствия.
— Ну?..
— Мне предложили стать партнером.
— Ого! — сдержанно говорю я. — Но?
— Никаких «но». Дик Порше уволился. Укатил с девушкой своей мечты в Сидней. И в понедельник я переберусь в кабинет с видом на город.
— Не знаю, как ты объяснил Шейле, почему отказываешься от дела, убедив при этом, что умеешь работать.
Марри смотрит на меня поверх стакана с водой. Я больше не боюсь его запоев, перепадов настроения, скандалов. Все в прошлом.
— Шейла все поняла.
Я не уточняю, что это значит. Вдруг вспоминается письмо, которое пришло, когда мы вернулись в Или. После ужина я отыскиваю его.
— Смотри, что пришло. — Достаю из конверта листок, провожу пальцем по подписи Марри. Она удостоверяет, что он получил мое заявление о разводе. И согласен.
— Ну, ты же хотела этого, — говорит он, открывая кран и начиная мыть посуду. — Вот я и подписал.
— Нет, я не хотела этого. Но мне ничего другого не оставалось. Я сделала это ради себя. Ради детей. — Смотрю на Марри и не могу удержаться от смеха. — Эй, Марри!
Он оборачивается, и я киваю на новую посудомоечную машину.
— Старые привычки неискоренимы, да? — смеется он.
— Точно.
Подхожу, закрываю кран и обнимаю Марри за шею.
Когда он все-таки возвращается к грязным тарелкам, я рву документы на развод и бросаю их в мусор.
Весна принесла в мир краски и надежду. Маленькие ростки нарциссов выпустили сияющие желтые побеги, а на ветках набухли душистые почки. Небо без облачка.
— Папа, смотри! — Алекс запускает бумажный самолетик. Это его подарок бабушке. Мы пришли навестить маму.
Кладбище расположено в полумиле от Уизерли. Оставив машину в деревне, мы неспешно двинулись дальше пешком. Дети с Мило бежали впереди. Когда показались надгробия, пес вдруг присмирел, стал жаться к моим ногам. Я взяла его на поводок. Мы недолго постояли у могилы, потом заменили цветы, дети положили принесенные бабушке рисунки, а Алекс запустил свой самолетик.
— Подождите меня здесь, — прошу я.
Марри кивает. Он знает, кого я еще хочу навестить. У могилы я опускаюсь на колени и рассказываю Грейс, что одноклассники разбили у школы небольшой сад в память о ней.
— Тебя помнят, — шепчу я, опускаю на могилу цветы и возвращаюсь.
Марри снимает с себя шарф и обматывает мою шею:
— Ты дрожишь. Знаешь, нам всем нужно отдохнуть. Как насчет пасхальных каникул? Может, съездим куда-нибудь?
— Давай, — соглашаюсь я. — Но… суд, ты помнишь.
Дэвиду предъявлено обвинение в похищении Флоры, правда, серьезное наказание ему не грозит, поскольку никакого вреда нашей дочери он не принес. Но Эд по-прежнему уверен, что Дэвид виновен в смерти Грейс, и жаждет доказать это. Если у него получится собрать против Дэвида серьезные улики, то из тюрьмы тот выйдет очень не скоро.
— Заметила, как Алекс вытянулся за последние недели? — спрашивает Марри. — Парень быстро взрослеет.
Флора оглядывается на нас, желая что-то сказать.
Где бабушка? И дедушка?
Проворные пальцы словно касаются моей души.
Все повторяется. Меня как будто отбросили на двадцать пять лет назад, когда на первом занятии в детском саду я нарисовала отца, которого у меня никогда не было. Марри с Алексом уходят вперед, свистнув Мило.
— Ох, Флора, — говорю я, взяв ее за плечи.
Она улавливает свое имя в дыхании ветра и смотрит на мои губы, хоть и не умеет по ним читать. Я рассказываю ей о том дне, когда мама запретила упоминать о моем отце, о том, как я расстроилась, но научилась жить с пустотой в сердце. Я так мечтала, чтобы у меня был папа.
Разве у меня нет дедушки? — показывает Флора.
Нет, — отвечаю я.
Она выглядит растерянной.
Я никогда не знала своего отца, то есть твоего дедушку. А папин папа давно умер.
Я прижимаю ее к себе. Как бы мне хотелось хотя бы один-единственный день провести с отцом, показать ему детей. Он бы гордился ими. Но мама умерла, и этого уже никогда не случится.
Я нарисую его для бабушки, — показывает Флора, — чтобы ей не было одиноко.
Тогда пойдем домой, чтобы ты быстрее начала.
Я не вытираю слезу, которая бежит у меня по щеке.
На кухне тепло. Мы стаскиваем ботинки, сваливаем пальто на стулья. Я объявляю, что скоро будет чай с пирогом. Флора уже за столом, развязывает свою рисовальную папку. Она больше не прячет рисунки. Я смотрю через ее плечо.
Кто это?
В папке не меньше дюжины листов. И на всех какие-то мужчины. Очень разные, старательно нарисованные простым карандашом.