Так я и сделал. Стариков надо слушать. Сменил погоны красные на черные, завязал с беготней, начал гордиться и служить Родине головой.
Не каждому еще так повезет!
Шпионское дело
Боевую задачу мне поставили сложную, но почетную – за американцами присматривать, потому что их тоже заносит. Умудрились у нас под носом на нашей бывшей территории свой ядерный полигон устроить! Совсем оборзели! Мы свои бомбы у себя дома испытываем и никому не мешаем. А если там какая овца или чабан, колхоз или район под облако попали, или их волной сдуло, или школьники больно умные появились – с двумя головами, – так это наша страна и наши внутренние дела, вмешиваться в которые мы никому не позволим! А народ наш сознательный и понимает – если надо, значит надо! Янки же со своими бомбами в Мировой океан лезут, и из-за их испытаний всем неприятности. То японских рыбаков радиоактивным облаком накрыло, то по океану след широкой полосой. Запросто можно вляпаться. Нельзя так с природой! Земляки мои из пехотного батальона бежали здесь на лыжах по пересеченной местности, и Коля рассказал, что прапорщик в Уреликах – вообще! – от моржа не отличишь. Совсем толстый стал, глаза красные, ходит вперевалку и хрюкает – ну точный морж, только в военной форме! И у нас Леша старлей все больше на тюленя смахивает. Наверняка из-за их радиации! Мы все тоже опасаемся – три месяца не мылись, уже чукчами стали, и как бы дальше в кого не превратиться. Рыбу-то из океана едим. Так что мы все как один категорически против ядерных испытаний Соединенными Штатами Америки и другими государствами блока НАТО в Мировом океане. И чуть что – сразу всем докладываем. Всему миру! Чтобы люди знали, кто виноват.
Ну а они, естественно, на нас валят – испытываем, мол, потому, что русских сильно боимся. Чушь какая! Мы совсем не страшные. Старики иной раз свирепствуют, а так мы нормальные.
Освоил я аппаратуру военную, слежу за полигоном и вообще за всем островом. Скоро мне эта Амчитка как родная стала. Людей много знакомых появилось среди персонала полигона – заочных, разумеется. И только я разобрался с их делами, освоился, привыкать стал понемногу – объявляют, что решили этот полигон ликвидировать. «Как же так? – всполошились офицеры-разведчики. – А с нами что теперь будет?!» Мне это тоже не понравилось – нельзя так сразу. Доложил начальнику – он не удивился.
– Слух был, – сказал задумчиво, – но откуда мы знаем, что это не дезинформация? Может, они эту утку нам специально подбрасывают. Следи внимательно! – приказал строго. – Мы должны выяснить, правда это или нет.
Слежу, выясняю. Что-то и в самом деле не так. Непонятно. Из далекого Вашингтона к нам на Амчитку приехал полковник с инспекцией, и через некоторое время заговорили по-другому – вопрос, мол, окончательно не решен и в настоящее время находится в стадии рассмотрения.
А на материке тем временем у скаутов учения начались. Мне работы сразу прибавилось. В национальной гвардии на Аляске – районе, который я курирую, служат местные жители, эскимосы, и время от времени им учения устраивают. Как у нас военные сборы, но похуже. Выдают им снаряжение, сажают на вертолет и выбрасывают в голой тундре. Задача – выйти к определенному пункту в точно указанный срок. Так и называется – испытание на выживание. Капиталистическое общество – волчьи законы плюс расовая дискриминация – эскимосов не жалко. Но с другой стороны – ни стариков, ни начальников. Красота! Иди себе да иди!
Майору доложил: так, мол, и так, идут по тундре из пункта «А» в пункт «Б» и при этом стараются выжить.
– Следи дальше, – приказал. – Потом доложишь, выжили или нет!
И другим интересно, выживут эти скауты или как. А я им, признаться, даже сочувствую, особенно когда себя на их месте представлю. С одной стороны – хорошо: воздух свежий, никто не мешает, а с другой – в ватном бушлате и ватных штанах, к тому же у меня валенки сели, да так сильно, что пальцы жмут (брал – велики были, а сейчас сидеть в них еще можно, а ходить – уже никак). Спят они как – тоже непонятно. Мы ночью только под двумя матрасами и спасаемся! Но ведь еще и под себя надо! Представить только – с четырьмя матрасами по горной тундре двести километров – даже самому смешно стало.
Но скоро выяснил, что никаких матрасов они с собой не несут, а спальные мешки у них из пуха и почти невесомые. Одежда меховая. И вообще, снаряжение у них такое, чтобы удобно было действовать, а не просто выживать. Но самое интересное – климат. К своему огромному удивлению узнал я, что их Аляска по сравнению с нашей Чукоткой – курорт! Оказывается, там гораздо теплее. Почему? Одна широта, находятся рядом, омываются одним морем, а климат разный! При их температурах даже я мог бы там спокойно служить. Почему такая несправедливость?! Крепко я задумался над этим вопросом, и странная мысль пришла в голову – а не играет ли здесь определенную роль некий этно-социальный фактор? Неспроста ведь бытует пословица – «хорошо там, где нас нет». Интересно только, кто ее придумал – мы сами про себя или кто-нибудь про нас. В англо-русских словарях пословицы «хорошо там, где русских нет» я не нашел. Но, может, ее немцы придумали или французы. Может, чехи в 1968-м году или поляки уже после. Да мало ли кого мы могли обидеть за тысячу лет своей истории! Некоторые страны очень злопамятные. Но дело даже и не в этом. Кто бы ее ни придумал, ведь точно сказано. Действительно, хорошо там, где нас нет! Даже в отношении климата. Я уже не говорю о продуктах, одежде, бытовой технике и так далее.
Если бы мы Аляску не продали, было бы там сейчас так же дико и холодно, как на Чукотке? Или, допустим, мы бы им продали не Аляску, а Чукотку – стало бы на Чукотке лучше, или как?
Ну почему, действительно, хорошо там, где нас нет?! Мы же самая великая страна в мире. По размерам и по страху, который на всех нагоняем. У нас была самая великая революция. Мы спасли мир, одержав Победу над фашистской Германией! Мы первыми запустили человека в космос, и он вернулся! И улыбается открытой русской улыбкой. Мы почти сами изобрели атомную и водородную бомбы и много чего еще. Мы перекрываем реки, у нас вместо безработицы уверенность в завтрашнем дне, у нас лучший балет и, говорят, много икры... Но климат холодный, с продуктами перебои, вместо меховой одежды ватная и валенки жмут. Почему?
Почему хорошо там, где русских нет?!
Пока я бился над этой проблемой, сообщили, что какой-то ученый по фамилии Мур собирается плыть к нам на лодке с теплой Аляски на холодную Чукотку с письмами дружбы. Я сначала подумал, что у них первое апреля в июле. Нет. В самом деле. Собирается. Ничего себе, думаю, а разве так можно?! Сам решил, сам собирается, ни у кого не спрашивал, ни с кем не согласовывал. Может, здесь так принято?!
– Ребята, – обращаюсь в растерянности к офицерам-разведчикам, – какой-то американец собирается к нам в гости! Вы его приглашали?
– Как это?! – все удивились.
Я рассказал.
– Чушь! – заявили в один голос. – Этого не может быть. Ты что-то напутал.
– Да ничего не напутал! Какой-то их ученый по фамилии Мур собирается плыть к нам с письмами дружбы. А здесь и плыть-то всего ничего.
– Дело не в расстоянии. Государственная граница! – четко объяснил Толик. – И никто не позволит ее нарушать. Ишь, кот ученый!
– Его погранцы на полпути завернут, – подтвердил Витя. – Кто это ему позволит плыть сюда со своими письмами?! А вдруг там антисоветчина!
Саша Матвиец подошел, послушал.
– Ничего не понимаю! – говорит. – Разве так можно – запросто собраться и поплыть?! Только он не ученый, – поправил. – Это его имя так звучит: «ленид» – Леонард.
– Правильно, – согласился Володя. – Ученый бы до этого не додумался.
– Я такого мудака, как этот ваш Мур, еще не видел, – всласть потянулся Толик на своем стуле. – Так что мне даже интересно.
– Какой он наш?! – дистанцировались мы с Сашей. – Он американский.
– Не шумите! Никто его сюда не пустит, – спокойно сказал Большой Леша, продолжая увлеченно оформлять схему.