-Нет смысла ничего запрещать, люди всегда будут травить себя всякой гадостью, и спирт не худшее вещество для приёма вовнутрь, - она снова пыталась перевести этот разговор в шутку, - Тем более тебе никто и никогда не запретит вернуться.
Женщины... Ей надоело спорить, она подошла и поцеловала меня в губы. Я попытался что-то сказать, но понял, что уже не в силах. Я подхватил её на руки и донёс до кровати...
Когда она заснула, я встал у окна, и мне показалось, что луна стала необычно большой и светит слишком ярко. Я подошёл к бару и плеснул себе немного водки, взял из холодильника пакет с апельсиновым соком, но, передумав, поставил сок обратно и осушил рюмку одним глотком.
Я буквально разрывался между своей жизнью и Холи. Я просто не знал, что мне делать. Жизнь когда-то научила меня, что выход из безвыходной ситуации находится сам собой, надо лишь выждать, образно выражаясь: когда нет возможности самостоятельно выбрать из двух одинаковых стогов сена, обязательно появится ветер, который сметёт один из них. И этот ветер появился.
Холи осталась в Питере на гораздо более продолжительное время, чем собиралась. Прошло примерно полтора месяца, наступила осень. Город готовился к длительной спячке, которую люди особо упорные в своём невежестве, называют не смертью, а зимой. Все эти рассуждения некоторых подкупленных полярными медведями () писателей о том, как прекрасна природа зимой (искрящийся снег, пар из-под копыт разгорячённых бегом лошадей, светлый, умытый солнцем город) имеют смысл лишь когда человек находится внутри нескольких теплонепроницаемых оболочек, которые обычно называют одеждой. Я бы выставил какого-нибудь воспевателя зимы на мороз в чём мама родила, и тогда посмотрел, что бы он рассказал о совершенной форме нетающих на плече снежинок и равномерном скрипе снега под неотвратимо синеющими ногами.
Когда в воздухе начинает пахнуть зимой, и серые косые линии дождя всё чаще и чаще прочерчивают пунктиром день ото дня наливающееся свинцом петербургское небо, этим же свинцом постепенно, но неотвратимо наливается и моё, и так не всегда блестящее, настроение. Эта осень, благодаря присутствию рядом со мной Холи, оказалась менее депрессивной, но, как известно, всё всегда стремится к равновесию, и на меня посыпались неприятности.
Когда после недели, потраченной на экскурсии с Холи, я вернулся в ресторан, на моём месте уже сидел другой человек. С точки зрения профессиональной пригодности, то есть способности обходить конфликты, он оказался просто гением. Он умудрился сообщить мне, что меня уволили, потом убедить меня в том, что это для меня скорее праздник, чем несчастье, а потом пожелать мне всего доброго и выпроводить меня из ресторана так, что посетители не заметили моего посещение. Это был профессионал, желание ударить бейсбольной битой по его тщательно выбритому лицу возникло у меня только через час после этого спектакля, когда я допивал вторую кружку пива в баре с каким-то странным названием.
Красочно представив хруст ломающейся челюсти моего преемника, я допил пиво, взял третью кружку и отошёл от стойки в угол, туда, где у самого окна стоял пустой, отличающийся от других своим маленьким размером, столик. Я сидел, пил пиво и смотрел в зал, где сидели спокойные, радостные люди. На меня накатила волна обиды на весь мир, всё вокруг показалось бессмысленным: эти улыбающиеся, по большей части глупые, лица; чудом выжившая, избежавшая липкой, усыпанной трупами её собратьев, ленты муха (интересно, откуда поздней осенью берутся мухи); сам я и моя ничтожная жизнь. Мне, почему-то, показалось, что мне нужно уехать или повеситься, причём срочно. Вешаться как-то не хотелось, поэтому я решил уехать. Пиво подействовало на меня сильнее, чем я думал, когда сидел, и, вставая, я задел столик. Тот покачнулся, и кружка поехала по гладкой поверхности, явно собираясь разбиться вдребезги о бетонный пол. Я, было, собрался её подхватить, но вовремя понял, что в этом случае упал бы сам. Зажмурившись, я стал ждать, когда раздастся звук разбивающегося стекла, но этого не случилось. Я открыл глаза, передо мной стоял человек средних лет со следами тяжёлой и уже давно неизлечимой алкогольной зависимости на лице, которые не могла скрыть длинная тёмная борода, разбавленная пятнами седины. В руке он держал мою кружку, на дне которой плескалось недопитое мной пиво. Он усмехнулся и спросил:
-Я допью?
Я безразлично кивнул и двинулся, собираясь уходить, но он остановил меня жестом.
-У тебя вид самоубийцы, -сказал он и снова усмехнулся, -Идёшь топиться?
-Нет, просто уезжаю, - мне стало неуютно, показалось, что он прочитал мои мысли.
-Уезжаешь? - он улыбнулся и я увидел его ровные белые зубы, которые полностью контрастировали с его внешним обликом, обликом спившегося бомжа, - Я тоже когда-то уехал, -трясущейся рукой он поднёс кружку ко рту и сделал большой глоток, -Не помогло. Это только кажется, что все наши проблемы связаны с конкретным местом, на самом деле они все здесь, - он постучал кулаком по своему лбу.
Вдруг я словно увидел себя со стороны, как я стою и внимательно слушаю лекцию какого-то бомжа о том, где находятся мои проблемы. Я отвернулся и пошёл к выходу. Когда я проходил мимо окна, около которого располагался только что покинутый мной столик, через пыльное стекло я увидел, что он всё ещё смотрит на меня и похлопывает костяшками согнутых пальцев по своей голове. Я сделал вид, что не заметил, и пошёл в сторону метро. Не знаю, сколько я просидел в баре. Часы остановились; на улице было темно и сыро, низкое небо источало мелкую водяную пыль. Внезапно я понял, что нахожусь в двух минутах ходьбы от гостиницы, в которой жила Холи.
Я подошёл к зданию из серого гранита, с расцвеченным яркими лампами вестибюлем, с сомнением посмотрел на свои заляпанные грязью ботинки, достал носовой платок, стёр комки чёрной грязи и капли воды, бросил платок в урну - не попал, поправил рукой мокрые волосы и вошёл в холл. Я сильно сомневаюсь, что прошёл бы хотя бы два метра по отполированному полу, если бы охранник был на месте, но, к моему счастью, в холле было пусто.
Поднимаясь в лифте, я закрыл глаза. Голова сильно закружилась, и создалось впечатление, что я несусь на огромной скорости вниз по гигантской наклонной дуге. Ощущение было настолько сильным, что мне пришлось открыть глаза. Это практически не помогло, потому что после этого стало казаться, что вниз я несусь вместе с лифтом.
Двери открылись, и я вздохнул свободнее. Этаж был пуст, в полнакала горели потолочные светильники. Меня поразила тишина, я на цыпочках пошёл по длинному коридору, каждый раз морщась, услышав скрип очередной планки паркета под моим мокрым ботинком. Внезапно правый бок пронзила резкая боль, как будто к нему прикоснулись раскалённым металлическим прутом. Тут мои нервы не выдержали, я побежал по коридору, громко топая и тяжело дыша. Подбежав к двери номера Холи, я рванул ручку двери, та не поддалась, тогда я толкнул дверь плечом и упал.
Перед моими глазами вспыхнул яркий свет, как будто среди ночи в окно заглянуло сразу три весенних солнца. Потом свет померк, я отключился. Пока я был без сознания мне мерещились люди, которые монотонно и безостановочно произносили заклинания, собравшись у большой, высеченной из золота пирамиды. Единственное, что отличало этих людей от всех тех, кого я раньше видел, это переносица, которая начиналась у них выше бровей, словно сумасшедший пластический хирург решил таким образом удлинить им носы. Я что-то говорил им, они не слышали. Я что-то кричал, потом луч с неба ударил мне прямо в солнечное сплетение, и я проснулся.
Всё ещё была ночь. В номере горел неяркий, но всё же режущий глаза свет. Я лежал на полу, широко раскинув руки. С трудом приподняв голову, я увидел, что в креслах справа и слева от меня сидели Холи и её узкоглазый телохранитель. Я попытался сесть, но снова упал на бок. "Чёрт побери, как же можно так нажраться с трёх кружек пива", - подумал я и изобразил на лице некое подобие улыбки. Холи кивнула головой Узкоглазому, в тот момент я понял, что буду именно так его называть. Он подошёл ко мне, поднял одной рукой и отнёс в ванную. Там он влил мне в рот полстакана зеленоватой жидкости, от вкуса которой мне стало так плохо, что я почти отключился. После этого он перекинул меня через край ванной, как матрас через забор, а потом нажал куда-то под лопатку.