Слева я заметил аэродром и ангары, от которых мы только что взлетели. Сверху не было видно, что они ржавые, ангары казались своими игрушечными копиями, словно неизвестный архитектор представил мне макет освоения территории, но по причине своей маниакальной преданности профессии выполнил его с максимальным приближением к действительности.
Через некоторое время я заметил, что ангары снова появились слева от нас. Это озадачило меня и я спросил у пилота:
-Извините, вам не кажется, что мы просто летаем кругами?
Пилот пробурчал что-то в микрофон, а потом ответил:
-Мне надо проверить системы самолёта прежде чем подниматься на большую высоту. Если вам скучно, я могу включить музыку.
-У вас что, в истребителе магнитола установлена?
-Ну, мы всё-таки не в армии. Так включить?
-Конечно, конечно, - ответил я и подумал, что мне ещё не приходилось слушать музыку на такой высоте.
В наушниках послышался треск, а потом заиграла музыка. Это была какая-то непонятная песня, единственное, что я из неё вынес, это то, что из ситара, оказывается, тоже можно извлекать довольно сложные мелодии. Когда музыка стала стихать, я уже жалел, что так опрометчиво согласился на включение магнитолы. Дело было в том, что в шлемофоне не было регулировки по частотам, отчего низких и высоких было почти не слышно, а средние частоты находились на непомерно высоком уровне. Это, мягко говоря, давило на психику. Я сказал пилоту, что у меня треск в наушниках, и я не могу слушать дальше, но он не отозвался. Я видел впереди себя блестящий купол его шлема, но никаких признаков жизни он не подавал. Мне стали представляться различные неприятные вещи, например, что у пилота вдруг случился инфаркт или инсульт, и мне теперь предстоит погибнуть в авиакатастрофе, или что отказала электроника, и теперь пилот выпрыгнет с парашютом, а я, по причине отсутствия оного, буду вынужден продолжить полёт.
Музыка, тем временем, окончательно стихла и в наушниках воцарилась тишина. Я почувствовал, что если в ближайшую минуту не убежусь в том, что пилот жив, то могу запросто начать сходить с ума. Я постучал по борту, но пилот не среагировал. В наушниках зашипело, а потом раздался резкий и очень громкий по контрасту с предшествовавшей ему тишиной голос:
-Что, нервничаешь?
Меня прошиб холодный пот. Это был голос Шана. Шан подождал, сделав театральную паузу, рассчитанную на произведённое впечатление, а потом продолжил:
- Мы использовали все методы, но ты остался глух к голосу разума, пришлось прибегнуть к нестандартным. Кстати, запомни: если ты снимешь маску, то максимум через три минуты потеряешь сознание. Кислород - вещь, в каком-то смысле, незаменимая, так что удачи тебе подышать. Да, тебе понравился спектакль с партизанами? Жаль, что я об этом, может, и не узнаю. Ну ладно, а теперь можешь слушать музыку дальше...
Голос Шана прервался и из новообразованной тишины снова выплыли размазанные звуки ситара. Я даже не успел как следует подумать, что Шан имел ввиду, говоря о кислороде.
Я оторвал маску от лица, холодный воздух обжёг лёгкие. Я сделал несколько вдохов и понял, что дышать этим воздухом настолько же полезно, как ловить машину на крыше дома.
Когда я надел маску обратно и вдохнул тёплый насыщенный кислородом воздух, во рту появился неприятный сладковатый привкус. Я заметил, что самолёт уже в третий раз пролетает мимо ангаров, а на поле собралась уже порядочная толпа народа. Изображение поплыло куда-то вправо, глаза стали слипаться, но я боролся до последнего.
Глаза уже закрылись, а я всё ещё пытался не отключиться. Правой рукой я ударил по стеклу кабины, надеясь что ветер всё-таки приведёт меня в сознание, но я не учёл, что самолёты выпускают с очень толстыми и, по возможности, пуленепробиваемыми стёклами...
Я очнулся в полной темноте. За стеной, у которой я лежал на чём-то, очень отдалённо напоминающем кровать, были слышны звуки капающей воды. Левая рука затекла настолько, что я не чувствовал её и не мог ей пошевелить. Я попытался перевернуться на другой бок, но почувствовал, как голова резко закружилась - сказывалось ещё не окончательно прошедшее действие газа, которым меня усыпили в самолёте. В голове тихо, но очень противно гудело, мысли не связывались, а каждая попытка пошевелиться грозила полным и мгновенным опустошением желудка. Не знаю, как остальные, но я, когда долго не могу пошевелиться, в конце концов, засыпаю. Так произошло и на этот раз.
В следующий раз я пришёл в себя, когда вдалеке раздались громкие шаги и звон металлических частей какого-то механического устройства, сопровождаемый скрипом, всё это было похоже на звук, с которым обычно открываются заржавевшие замки. Так, собственно, и оказалось. Когда звук повторился, он уже исходил с гораздо более близкого расстояния, а после того, как он прекратился, в комнату хлынул тусклый, но на мгновение ослепивший меня из-за предшествовавшей ему темноты, пучок электрического света.
Когда глаза привыкли, я разглядел в дверном проёме высокую и очень худую человеческую фигуру, стоявшую, привалившись к косяку. Человек, видимо заметивший, что я подаю кое-какие признаки жизни, сказал резким и надтреснутым голосом (мне почему-то представилось, что его голосовые связки сделаны из пластмассы.):
-Пой-дём.
Он так произнёс это слово, что я понял, что он не только не знает его значения, он ещё и очень не хочет его знать. Я продолжал чувствовать себя очень плохо, и поэтому у меня не было сил на размышления, стоит ли сделать то, что он просил, или оставаться лежать на кровати. Я встал и медленно подошёл к выходу. Как только стражник понял, что я встаю, он перехватил автомат, до этого висевший у него за спиной и направил его на меня. Было ясно, что слухи о моих похождениях достигли и этих мест.
Я вышел из комнаты и оказался в коридоре, перегороженном несколькими, расположенными одна за другой через каждые десять-пятнадцать метров, железными решётками. Стражник подтолкнул меня в спину холодным дулом автомата, и я медленно пошёл вперёд. После того, как мы прошли через пять решёток, он снова заладил своё "Пойдём" и стал всё чаще тыкать мне в спину дулом автомата. Меня взбесило такое обращение, я развернулся и со всей силой ударил его кулаком в челюсть. Он свалился как подкошенный, мелко засучил ногами, отполз шага на три и с громким щелчком снял автомат с предохранителя, видимо надеясь, что это произведёт на меня эффект. Мне в тот момент было абсолютно всё равно, выстрелит он или нет, поэтому я стоял и, без всякого выражения на лице, молча ждал, когда он встанет. Он встал, отошёл ещё на метр, и снова, на этот раз с явно выраженной истерической интонацией повторил:
-Пой-дём.
В этом слове уже не было приказа, скорее оно прозвучало как мольба. Я усмехнулся и сказал, передразнивая его:
-Ну, пой-дём, пой-дём.
Стражник, не сводя с меня ни глаз, ни автомата, открыл следующую решётку. Я медленно пошёл вперёд.
Вскоре решётки кончились, и мы пошли по сложным сплетениям комнат и коридоров. Мой конвоир уже не позволял себе тыкать меня в спину автоматом, он лишь повторял время от времени своё любимое слово, когда я пытался заглянуть в какую-нибудь комнату или, например, пропускал нужный поворот.
Наконец, он обогнал меня и открыл дверь, слева от коридора, откуда сразу же послышалась непонятная мне речь. Я почему-то стал размышлять, с чем мог быть связан тот факт, что местный язык я начинаю понимать только испытывая стресс, а в нормальном состоянии он становится всего лишь непонятным, и даже смешным, набором несвязанных звуков.
Мы вошли в комнату. Мне приказали сесть в странного вида кресло, на подлокотниках и ножках которого были укреплены браслеты от наручников. Я сел и меня приковали. Я не знаю, связано ли то, что я так беспрекословно подчинялся этим людям с тем, что я потерял надежду спастись из цепких лап монахов, или с действием газа, которым я надышался в самолёте, но в тот момент у меня даже не появлялось мысли о том, что я могу не повиноваться им.