— А ты стоял, закрыв глаза, слушал плеер и улыбался.
— А потом я открыл глаза, увидел красивую и беззащитную девушку, мне стало так жалко ее…
— И ты неожиданно сказал, — подхватила фразу Ира: "Девушка, не хотите послушать" и кивнул на плеер.
— Ты сначала испуганно улыбнулась…
— Потом просто улыбнулась…, - продолжила Ира.
— И сказала: «Хочу» — завершил Володя.
— И мы стояли зажатые со всех сторон людьми, один наушник был у тебя в ухе, а один у меня.
— И я осторожно положил руку на твою талию, — с этими словами парень нежно положил руку на талию девушке.
— А шнур для наушников был коротким и я положила свою голову тебе на плечо, — девушка медленно, взглянув ласково на парня, повторила то движение, о котором она только что сказала.
Ливень, как и положено летнему ливню, быстро сходил на нет. Уже лишь отдельные капли падали сверху. Люди стали постепенно расходиться.
— Одни люди выходили из электрички, другие заходили, нас толкали, а мы все стояли и слушали музыку.
— И твоя голова все также лежала на моем плече.
— А ты помнишь, что мы тогда слушали? — спросила Ира.
— Дениса Русоса.
— Точно.
— Ира, а давай сейчас так.
— Как?
— Как тогда — слушать плеер.
— А у тебя что, он с собой? Володя кивнул на пакет, который держал в руке:
— Вот беру на работу. Очень удобно — чертишь что-то, одел наушники, включил плеер и ничто тебя уже не отвлекает. Ну так что, давай? — повторил он. Девушка улыбнулась и чуть заметно кивнула головой. Володя вытащил из пакета плеер, вставил в него шнур с наушниками. Один наушник он осторожно вставил в ухо девушке, а второй себе. Щелкнул выключатель:
Голова девушки покоилась на плече у парня. Он обнял ее талию второй рукой и тихонько притянул к себе:
— Ты придешь ко мне, — тихо, как далекое эхо, прошептала девушка.
— Я приду к тебе по первому твоему требованию… любимая.
Сильный, завораживающий голос Аллы Борисовны казалось, окутал их со всех сторон и ласково баюкал, баюкал, баюкал…
Мужские руки все сильнее сжимали девичью талию, мужские губы тихо дотронулись до девичьего ушка:
— Иришка, милая…
Мужской язык затеял захватывающую возню в уютной пещерке ушной раковины. В такт ему, зубы стали заигрывать с мочкой уха.
С последними каплями дождя растаяли последние звуки мелодии…
— Слушай, Володя, у меня тут дома кофе хороший появился, — чуть сильнее шороха магнитофонной ленты произнесла девушка.
— Что значит появился, — также тихо произнес парень, на мгновение оторвавшись от десерта в виде нежной мочки уха.
— Да мать где-то достала… Володька, да не надо же, люди смотрят…
— Ну и что, что смотрят. Пусть завидуют. — Владимир почувствовал, что голос его неожиданно "сел".
— Вот я и предлагаю устроить у себя дома небольшой праздник души, — девушка чуть-чуть отстранилась от парня.
— Ты хотела сказать, живота.
— Нет, именно души. Праздник живота — это когда на столе лежит балык, сыр и всякая такая другая вкуснятинка. А праздник души — это вечер, тихо шепчет магнитофон, на столе ароматный кофе, бесшумно сползает воск с горящих свечей и во всей квартире только двое, — девушка чуть помедлила, прикусила губу и выдохнула — ты и я.
Все, пароль любви произнесен и теперь требовался ответ, который и поступил незамедлительно:
— Ира, — парень снова прижал девушку к себе, — с тобой это будет даже не праздник души.
— А что? — девушка лукаво взглянула на парня.
— Это будет целый карнавал…
…Тихо играет магнитофон, темноту комнаты изредка нарушают отблески света от фар проезжающих по улице автомобилей.
Все сильней и сильней сплетаются тела, все горячечной и сбивчивей любовный шепот:
— Иришка моя, как хочется все время шептать твое имя, ласкать его — Ирушка-ивушка, Ирка — малинка….
И настает желанный миг — два молодых тела сливаются в одно, сливаются в один любовный ритм.
С каждым ритмом двое все глубже и глубже погружались в любовь. Каждый ритм — это новый, еще более глубокий и неизведанный ее пласт. И продираясь сквозь эти пласты, они постепенно сдирали с себя все эти культурные оболочки, которые напялила на них цивилизация и воспитание и которые, поначалу, служат топливом, чтобы разгорелся любовный костер. Все тоньше и тоньше становились оболочки воспитанности, все смелее и смелее становились ласки, любовный романтический шепот все больше и больше переходил в буйство смелых, возбуждающих, затрагивающих самые глубины души слов, в обыденной обстановке уже считающихся непристойными. Все глубже, глубже и глубже падали оба в омут любви. Там, где-то вверху, далеко, далеко остались и любовная поэзия, ласково перебирающая струны человеческой души и грубая чувственность откровенности, бьющая уже даже не по струнам, а по первооснове человека, его звериному началу. В бешеном ритме промелькнули просто звуки, восклицания, стоны и вот двое достигли самого дна любви, ее самой глубокой точки, ее горячей раскаленной магмы. Еще ритм, еще один и… взорвался любовный вулкан, выплеснулась на свободу, до этого сдерживаемая прессом условностей, его магма и одновременный крик двоих стал тем громом, который сопровождает это природное буйство.
На следующий день Владимир Кедров улетел на полигон.