— Лозунг "пролетарии всех стран, соединяйтесь!" был? Был, без него и дня прожить не могли. Во всякой столичной, губернской, районной газете "призыв к единению пролетариев" торчал на самом видном месте! Смысл лозунга для основной массы трудящихся был непонятен, кроме одного слова: "соединяйтесь!" Для чего ещё могли соединяться пролетарии? Поскольку в лозунге не упоминалась цель объединения, и не указывалось, где, в каком месте "объединяться", то газетное упущение пролетарии исправляли по своему разумению.
— Да, верно: пролетарии монастыря упущение партийных идеологов исправляли привычным манером: собирались у пивной.
— Это ваши, монастырские пролетарии собирались у "пивной" часовни, а у городских пролетариев были свои, любимые только ими, точки "сбора". Монастырские обитатели любили свою часовню и ревниво оберегали её от пришлых пьяниц. В чём их вина? Надо было всё-таки лозунги провозглашать более точно, как говорят ныне "адресно", а не как попало!
Итак, повторяю: наше семейство числом из пяти душ проживало в юго-западном углу монастыря, рядом с трансформаторной "часовней". Единственное окно кухни нашей маленькой кельи смотрело в стену. Номер кельи "106 ЖАКТа", что в переводе на понятный язык означало: "жилищно-акционерное товарищество".
Все недостающие детали декораций, "действующие лица и исполнители" буду выдвигать на сцену по мере необходимости. Все "пиесы", кои нами играются, разделяются на две части: текст и декорации. Всё только хорошим в таких "пиесах" быть не может, что-то одно всегда будет "хромать". Если стану уделять больше внимание "актёрам", то многое может оказаться непонятным, если отдам предпочтение "натюрмортам" — будет то же самое, и поэтому попытаюсь придерживаться "золотой середины".
Перехожу к родственникам: первой упомяну сестру.
На начало войны ей было десять лет без одного месяца. Следом выступаю я. Имя получил от сестры, а родители согласились с ним. С "этикеткой" маюсь всю жизнь и не напрасно: на закате дней довелось прочитать в одной умной книге, что данное при рождении имя определяет всю жизнь носителя оного. Когда сестра настаивала на присвоении брату полюбившегося ей имени, на то время она читать не умела, и сведений из умной книги знать не могла. А было вот что: на момент, когда нужно было крестить младенца (я) и давать имя, в монастыре проживал милый и симпатичный мальчик, от которого все маленькие девочки, и какие были взрослее, были от него без ума! С девочками случаи "любовного безумия" происходят чаще, чем с мальчиками одинакового с ними возраста.
Сестрица, ожидая в будущем такого же внимания от девочек в мою сторону, позаимствовала чужоё имя для брата.
Сестра тогда не могла знать, что два человека с одинаковыми именами жить рядом не должны: кто-то один обязательно сгинет. Насовсем. Но это из области мистики, хотя тот красивый мальчик потом всё же погиб. Возможно, что погибнуть должен был я, но этого со мной не случилось. Почему погиб он, а не я — об этом знать Судьбе, у неё свои соображения о нашем пребывании в видимом мире. Знать намерения Судьбы в наш адрес — дано не всем.
— …а если что-то и становится известным из намерений этой великой женщины, то вы плюёте на её предупреждения — помог бес.
О девочках и о том, что у меня с ними было, стану говорить позже, а пока пребываю в таком возрасте, когда конфликт с сестрой мог возникнуть абсолютно на ровном месте. Продолжать рассказ о житие в бывшем женском монастыре времён оккупации в звании "засранца" и возрастом старше шести лет не хочу!
"Замыкающая" в семействе — младшая сестричка возрастом в один год на начало грандиозных исторических событий с названием "война".
Сестричка представляла круглое во всех местах существо, любимое, как все "последыши". На то время о том, она будет не последней, ещё никто не знал. Не только этого не знали, но и многое и другое из того, что нас ожидало впереди. Прелесть будущего в том, что оно неизвестно: ждёшь лучшего, а оно всё не приходит! Чтение интересной книги приятнее: есть возможность заглянуть на последнюю страницу: "что там!? Чем всё закончилось?" — жизнь такое не позволяет проделать.
Меньшая сестра была окрещена в православную веру во второй месяц после начала войны. Крещение совершалось по двум соображениям: дитяти исполнился год проживания — раз, надвигались грозные события с названием "война" и "крещеную душу" "всевышний" мог как-то оградить от возможных военных неприятностей — два. Могла быть и третья позиция, но о ней не имею представления.
Крестили сестру на дому. Помню тот вечер: он был солнечный и на исходе. Священник был крепким, рослым мужчиной и творил обряд с пением и горящими свечами. Удивляло: священник почему-то поменял одежду. Пришёл в келью в обычной одежде, затем облачился во что-то необыкновенное, диковинное, вселяющее страх и уважением, и, не медля, приступил к исполнению непонятных действий. Отец вполне профессионально ему помогал, но такой способности отца я не удивился потому, что ничего не знал о том, что отец до тридцати лет служил у архиерея и знал "службу" не хуже самого лучшего священника. Священники "разряды" имеют: "семинарные", простые, что-то вроде "техникума" окончившие, простые, и "академические", которые элита.
За столом с выпивкой и священник превратился в обычного человека, если не считать бороды и длинных волос ниже плеч. Это всё.
В питании война делилась на этапы: в первый день после "коварный враг напал на советский союз" вроде бы ничего не изменилось, и меньшую сестру продолжали кормить французскими булками, моченными в кипячёном молоке сельского производства.
Хочется пропеть славу спокойствию и выдержке соотечественников. Тех, кто не помышляли об эвакуации: французские булки довольно-таки долго не пропадали из торговли. Сегодня некоторые говорят, что такое было, чуть ли не до самого прихода врагов в город, но не верю, это из области фантастики: откуда булкам взяться было? Но с другой стороны: люди ещё не знали, что такое "оккупация" с её нехватками "всего и вся", поэтому и могли производить французские булки. Как бы по инерции…
Советские "червонцы" стоимостью в тридцать рублей имели хождение наравне с "продуктами натурального хозяйства": картошка, мука, отруби, сало, мясо. Враги никак не реагировали на хождение советской купюры с изображение "вождя мирового пролетариата" в кепке. Рядом с купюрой уживались немецкие марки, но каков "курс" у каждой валюты — этого никто из оккупированных сказать не мог: "обменные пункты" отсутствовали. Вот она, коллаборационистская природа небольшой и худшей части граждан!
Много сказано о мужестве и героизме тех, кто боролся с пришельцами. Верно, боровшиеся заслуживают уважения и "благодарной памяти потомков".
— Убери шаблон о "благодарной памяти…"
— И не подумаю! Кто заслуживают уважения и всяческого поклонения? Они, герои! От кого память? Кто должен кланяться борцам с пришельцами? Те, кто не думал о борьбе с ними? Кому враги были безразличны? Что думали вражеские прислужники о тех, кто боролся с врагами? Коллаборационисты оставались в целости без борьбы.
Установить когда, где и кто сказал "война — хуйня, главное — в живых остаться"! — невозможно…
Булки пока имелись, а молоко по утрам привозили жители близлежащих деревень, коих и до сего времени называют "подгородными". "Подгородные" доставляли плоды деятельности на земле, и первым, основным продуктом было молоко. Но булки почему-то делали в городе, как и сейчас. Если до начала войны "родное советское государство" отнимало у подгородных продукты труда с объяснением "на укрепление социалистического отечества", то с началом заварухи с названием "война", подгородные почувствовали волю и ударились в процесс "личного обогащения".
— Клевещем? "Сознательное советское крестьянство с радостью отдавало всё выращенное на процветание социалистической родины"!? Клевета, что всё тогда делалось "по согласию — за горло", и всё это — "клеветнические выпады придуманы врагами социалистического строя"?