После приезда в Париж я чаще всего бывал на Монпарнасе. Там обосновались Фужита[175], Вламинк, Дерен, Кислинг[176] и некоторые другие; многие из них стали моими друзьями.
Детство мое прошло под знаком импрессионизма и пуантилизма[177] (самой радостной, самой счастливой живописи, в которой каждое пятнышко света подобно песне), и я охотно допускаю, что все это наложило отпечаток на мои романы.
Тем не менее мне нравились фовисты, а затем период гитар, спичечных коробков и пачек светлого табака. Матисс был одним из моих богов.
Я смотрел на мир через их видение, верней, их глазами любовался внешним обликом жизни.
Впоследствии, в Ла-Рошели, а потом в Соединенных Штатах, я практически утратил связь с этой средой и вот теперь оказался перед абстрактным искусством, и оно меня смущает. Бывает, но редко, что какие-то картины восхищают меня, однако должен признаться, я их не понимаю, поэтому не доверяю себе и начинаю принюхиваться, словно чую надувательство.
С точки зрения логики эти художники как будто правы. Сейчас, когда мы начинаем открывать (?) строение вселенной, атом, гены, антиматерию и т. п., для живописи, видимо, вполне естественно интересоваться миром, разложенным на части.
Прекрасно! Но… Что же, выдвину возражение, что искусство должно быть трудным, а надувать стало легко и просто? И разве когда-то не было так же просто состряпать олеографию[178], как сейчас ташистскую картину[179]?
Вчера я видел на телевизионном экране серьезные, искренние лица художников, и их слова растревожили меня.
А дальше что? Уж не является ли «новый роман»[180], роман без романа, о котором последнее время так много толков (я, правда, не читал ни одного), литературным эквивалентом этой живописи?
Мне бы очень хотелось понять, восхититься, не быть реакционером. Нет, не получается. Я в сомнении. Ищу обоснований.
Параллелизм между моим творчеством, моей жизнью и живописью внезапно оборвался. Чья тут вина — живописи или моя?
Нет смысла задумываться над этим, нужно идти своим путем, не истязая себя вопросами. Это-то я и пытаюсь делать. Но все чаще и чаще, приступая к новому роману, я невольно начинаю сомневаться. Не хотелось бы повторять себя. Но еще меньше хочется заставлять себя «гнать страницы» из принципа.
Вламинк одной фразой и насмешливой улыбкой отмел всю абстрактную живопись, но я не убежден, что в глубине души он не испытывает некоторых сомнений.
Бернар Бюффе[181] не менее категоричен, хотя ему всего лишь тридцать два года.
А вот я в пятьдесят восемь куда менее уверен в себе, в своей правоте. До такой степени не уверен, что припоминаю, чтобы убедить себя, своих предшественников, и думаю, а был ли среди них хоть один, способный понять все до конца.
И дело вовсе не в том, чтобы быть в струе, оставаться на поверхности. Я ведь сказал: понять. А не становиться потихоньку, незаметно для себя чужим в мире, который непрестанно обновляется от самых-самых основ.
Не слишком ли тщеславно такое желание? Что ж, возможно. Но в любом случае мне не остается ничего другого, как плестись потихонечку своей дорогой, не спрашивая, куда она ведет.
В десять лет, когда я прислуживал при мессе, я каждый день новыми глазами смотрел на богато расшитый алтарный покров, весь в пышных узорах, и всякий раз видел в них иные образы и даже какие-то небывалые лица.
И после стольких лет некоторые из этих образов еще и сейчас запечатлены на сетчатке моего глаза. То же самое было, когда я смотрел на потрескавшийся потолок с черными пятнами раздавленных мух, или любовался камнями со странными прожилками, или просто сидел над прудом, а вечерний ветерок рябил отражения облаков.
Вчера вечером один знаток живописи заявил по телевизору, что именно такое происходит с ним, когда по утрам он созерцает свою любимую абстрактную картину, висящую над кроватью.
В таком случае…
Но в чем же тогда творчество, если речь идет лишь о том, чтобы дать зрителю — или читателю — повод погрезить?
С прошлой пятницы опять «исторические» дни и ночи не только на Кубе, в Лаосе, в Конго, в Анголе, но и во Франции и Алжире. Мятеж. Прошлой ночью танки патрулировали Париж, а населению раздавали оружие.
Как все, я каждый час слушаю последние известия. Моя реакция? Признаюсь, некое удовлетворение, поскольку я не ошибся в своем предвидении и мои оценки оказались верны.
Мы собирались, как только я покончу с редактурой своего последнего романа, провести дней десять в Париже. Заказали номер в «Георге V», договорились с друзьями о встречах. Но заколебались, в последнюю минуту отказались от поездки и правильно сделали. Нет, вовсе не из-за возможной опасности для себя, а из боязни оказаться отрезанными от детей, думать, как они тут сидят и беспокоятся, что там с нами.
Нередко задают вопрос: а что делал такой-то во время Трех славных дней[182] или во время Коммуны?..
Что касается нас, то в пятницу вечером мы принимали друзей, людей, которые, если судить по их профессии, вроде не должны быть весельчаками, — двух профессоров медицинского факультета и двух психиатров. Так вот, мы провели один из самых приятных вечеров, с тех пор как живем в Эшандене.
Нам частенько доводилось скучать в обществе людей, слывущих остроумными или непринужденными. У нас же они оказывались каким-то балластом, и каждый час, проведенный с ними, тянулся мучительно долго.
А в пятницу с половины восьмого вечера до четырех ночи чего только у нас не было. И серьезные беседы из тех, какие не забываются. И прямо-таки ребяческое веселье: один из психиатров (которого жизнь отнюдь не баловала) сел за пианино, один профессор за ударные, причем он явно обрадовался возможности оттеснить от них нашего Джонни, другой в рубашке навыпуск плясал со мной русские пляски, а директор психиатрической лечебницы играл на треугольнике. Давненько я так не веселился. Я так разошелся, что принялся изображать стриптиз…
Потом мы рассказывали анекдоты, не только забавные, но и весьма жизненные, освещающие человеческую натуру с совершенно неожиданной стороны.
Загляни к нам в эту ночь студенты, они явно были бы потрясены, потому что самому молодому из мужчин было пятьдесят. А женщины как на подбор, красивые, интересные — настоящие женщины и к тому же любящие, любящие своих мужей.
Генералы захватили Алжир. А другой генерал[183], которого они протолкнули к власти, обвинил их в измене…
Мы славно веселились, ибо всему свое время и место, которое вовсе не обязательно окажется историческим.
А утром узнали, что вчера впервые во Франции телевидение работало всю ночь, передавая воззвания де Голля, Дебре[184], Мальро[185] и др., которые мне всегда казались обычными и незначительными людьми.
Может быть, у истории будет другое мнение? Не сделает ли она из них героев? Вполне возможно. В таком случае следовало бы пересмотреть всю историю.
Ну, а мы с Д., усталые, разбитые весельем, от какого давно отвыкли, пошли спать.
Сегодня же вечером мы будем играть в бридж с одним врачом.
Непонимание? Отсутствие чувства масштаба событий? На мой взгляд, совсем наоборот.
Генералы произносят речи, пыжатся, изображая великих деятелей. Обе стороны пытаются настроить толпу против соперников. Вдруг они стали взывать к народу, который прежде презирали и ни во что не ставили.
175
Фужита (1886–1968) — французский художник, японец по происхождению; один из друзей Сименона «монпарнасского» периода.
176
Кислинг Моиз (1891–1953) — французский художник польского происхождения; известны его портреты, натюрморты, ню.
177
Пуантилизм (от фр. poitiller — писать точками) — манера живописи раздельными мазками наподобие точек или небольших прямоугольников. Наиболее характерными представителями его были Ж. Сера (1859–1891) и П. Синьяк (1863–1935).
178
Олеография — один из способов многокрасочной литографии; репродукция произведения живописи, напечатанная таким способом.
179
Ташистская картина — картина, выполненная в духе ташизма, одной из разновидностей абстракционизма, в которой цветные мазки имеют значение сами по себе вне зависимости от мотива (или сюжета) картины.
180
«Новый роман» — течение во французской литературе, захватившее в основном период с середины 50-х до конца 60-х гг. «Новороманисты» стремились разработать эстетику романа, которая соответствовала бы требованиям времени; в связи с этим осуществили разрыв с устаревшим, как им казалось, реализмом. По существу, представители этого течения отказывали писателю в праве на обобщения, ограничиваясь лишь данными его личного опыта, а также на проникновение в управляющие развитием общества закономерности, которые считали непознаваемыми. В своих романах существенным образом обновили технику письма, создали новые приемы изображения действительности и изучения психики человека. Наиболее значительные писатели «нового романа» — Мишель Бютор (р. 1926), Натали Саррот (р. 1902), Клод Симон (р. 1913), Ален Роб-Грийе (р. 1922), некоторые произведения которых переведены на русский язык.
181
Бюффе Бернар (р. 1928) — французский художник, гравер.
182
Три славных дня — имеются в виду дни Июльской революции 1830 г., приведшей к низложению монархии Бурбонов и установлению власти крупной, преимущественно финансовой, буржуазии во главе с королем Луи-Филиппом.
183
Генералы захватили Алжир. А другой генерал… — в мае 1958 г. колониальная буржуазия, генералы и офицеры находившейся в Алжире армии подняли реакционный мятеж и создали «Алжирский комитет национального спасения», однако мятежникам не удалось осуществить свои планы. Под «другим генералом» Сименон подразумевает генерала де Голля, которого в начале июня того же года Национальное собрание утвердило главой правительства, предоставив ему затем чрезвычайные полномочия. В 1960 и 1961 гг. алжирскими ультраколониалистами были снова предприняты попытки мятежа, закончившиеся провалом.
184
Дебре Мишель (р. 1912) — французский политический и государственный деятель, сторонник голлистского движения. В 1959–1962 гг. был премьер-министром Франции, позже занимал разные министерские посты.
185
Мальро Андре (1901–1976) — французский писатель, теоретик искусства, государственный деятель. Министр информации (1945), министр культуры (1959–1969) в правительстве де Голля.