Рядом с их спальней располагались покои барона. В ту самую минуту, когда Томас выскочил из комнаты в коридор, тот как раз выбегал из своей двери. Он был полностью одет и сжимал в руках меч. Между ними двоими в коридоре не было никого. Это Томас тоже готов был подтвердить.
Томас открыл глаза, и его охватили сомнения.
Разве не странно, что барон был полностью одет в такой ранний час?
Наверное, нет, поколебавшись, решил он. Ведь Роберт говорил, что его отец нередко на ногах еще до петухов. И все-таки час был еще очень ранний. Любой петух в это время еще наслаждается прелестями своей избранницы и не пресытился настолько, чтобы хвастливо оповестить об этом мир. Предположим, барон Адам тоже только что вернулся из теплой чужой постели. Или, подобно Томасу, в одиночестве страдал от бессонницы. Второе казалось более вероятным.
Если быть точным, барон сейчас вообще спал там, где в обычное время жил Роберт. Когда заболел внук, он уступил свои покои со всей их роскошью, состоявшей из полога над кроватью и теплого камина. Комната, следующая, за спальней барона, была та, где сейчас лежал Ричард. Там же помещались и настоятельница с сестрой Анной, когда им нужно было за ним ухаживать. Да, конечно. Ведь он видел, как Элинор появилась в коридоре вслед за своим отцом. Сестра Анна вернулась к Ричарду, как только обнаружили тело Генри. Значит, когда она уходила, Томас обернулся. И в эту минуту в коридоре снова не было посторонних.
Рядом с комнатой, где лежал больной мальчик, комната леди Юлианы. Видел он ее или нет? Он закрыл глаза. В памяти всплыло лицо Юлианы, выглядывавшей из-за полуоткрытой двери своей комнаты. Он не мог вспомнить ничего, одну только голову.
Голова! На нее был накинут капюшон, словно Юлиана только что вернулась с прогулки и не успела снять накидку. Да-да, теперь он уже и так вспомнил, на ней действительно была накидка. Но это странно. С кем она могла гулять в такой поздний час? Конечно, не с Робертом. Уж конечно, не одна. Или? Вдруг они все-таки были вместе, а Роберт хочет защитить… Нет, ему нет нужды защищать честь своей дамы. Вряд ли кто-то покусился бы на право обрученных вкусить часть супружеских радостей еще до того, как произнесены слова обета. В конце концов, в глазах Господа помолвка связывала их взаимными обязательствами… но ведь никакой помолвки еще не было. Может это быть причиной того, что Роберт стал защищать даму?
— Если эти двое пару часов провели в одной постели, это должна была быть, конечно же, спальня Юлианы, поскольку Роберт с приездом Лэвенхеймов перебрался в казармы, иначе негде было разместить гостей. В таком случае, ей незачем было надевать накидку.
Томас потер глаза, в которых давно уже поселилась тупая боль.
Если, конечно, она не была той женщиной, которую он видел в часовне, куда они ходили молиться с отцом Ансельмом. Ему ведь показалось, что она ушла раньше них, разве нет? Нет, сейчас он вспомнил ту мысль, которая тогда пришла ему в голову. Женщина могла пройти на несколько шагов дальше в темноту. Если бы она вернулась к себе до того, как они с отцом Ансельмом оказались снова в своей комнате, у нее было бы время раздеться и лечь спать. Если же она оставалась в часовне дольше и не успела снять накидки, когда Роберт нашел на полу тело Генри, то она могла что-то видеть. Да, конечно…
Но она ничего не сказала. Могло получиться так, что Роберт только что выбрался из ее постели и она набросила на себя накидку, чтобы прикрыть наготу? Но зачем накидка, если можно было взять одеяло?
И опять он не мог представить себе, чтобы она не призналась в свидании с будущим женихом, когда речь шла о его жизни.
— Тут что-то не так, вот только не могу понять, что именно…
Если бы Вайнторп был похож на большинство других замков, думал Томас, здесь имелся бы отдельный ход в часовню из покоев хозяина, а может быть, и еще из некоторых комнат. И уж конечно, из спальни местного священника. В чем бы ни состояла причина, по которой решили отказаться от такого удобства, Томасу приходилось слышать от отца Ансельма, что в этом ежедневном испытании для того был источник одной из самых больших радостей. В любую, даже самую отвратительную погоду он вынужден был проделывать этот путь — вниз по крутой лестнице, мимо обеденного зала во двор, вдоль жилых помещений к низкой двери в стене, обегавшей двор кругом. Тогда Томас поймал себя на мысли, что путешествие до часовни под проливным дождем, вероятно, было единственным, что могло заставить отца Ансельма принять ванну. Он улыбнулся, представив себе, как священник бежит под дождем, пытаясь даже Богу не дать себя помыть.
— И все-таки, — пробормотал он, — отсутствие отдельного входа исключает другие возможности бегства.
Вот леди Исабель, когда совершилось убийство, вроде бы лежала в своей постели и спала — единственная из всех. По крайней мере, в ту минуту, когда он ее увидел, она стояла в переходе, завернувшись в меховое одеяло — надо полагать, для тепла и чтобы спрятать наготу. Это она своими криками подняла тревогу. Но вот что любопытно: у Исабель хватило выдержки подать Роберту свечу, от которой он зажег другие, но стоило ему взять в руки кинжал, как она тут же принялась вопить. Был ли Роберт точен в изложении событий? А ее-то саму что заставило проснуться? Предположим, она увидела или услышала что-то, что происходило в коридоре…
Неожиданно Томас вспомнил, как за обедом эта женщина заигрывала с Робертом.
— А что, если этой ночью Роберт был в постели с леди Исабель? — воскликнул Томас, у которого словно пелена с глаз упала. — Что, если это ее честь он сейчас защищает?
Он снова протер глаза. Боль, однако, не стала меньше. Воистину, новый вопрос не упростил, а лишь добавил непонятности этой и без того темной истории. От Роберта Томас знал, что сэр Джеффри, брезгливо относившийся к обычным женским недомоганиям, последние несколько ночей провел не с женой, а в казармах. Любая женщина, которая не ждет к себе мужа, обычно зовет к себе служанку, чтобы было теплее и не так скучно. Но никакой служанки рядом с леди Исабель Томас не видел. Возможно, та не стала подходить к дверям. Что, если хозяйка велела ей остаться в комнате, чтобы та не испугалась вида мертвого тела? Или служанку еще раньше отослали, потому что в эту ночь к леди Исабель должен был прийти Роберт? Вот слуга барона был там, потому что именно он распорядился убрать из коридора тело. Возможно, Томас просто не заметил служанки Исабель из-за общей суматохи.
По крайней мере, одно он смог проверить. Жена Хьювела в самом деле проспала весь вечер, ночь и утро под присмотром старухи. Это был единственный вопрос, на который ему покуда удалось ответить, а сколько других не давали ему покоя, порожденные не в последнюю очередь его собственной приязнью к человеку, которого сейчас обвиняли в убийстве Генри! Мог ли этот человек, пробудивший в нем такую симпатию, оказаться убийцей? Или Роберт, напротив, — рыцарь, готовый скорее умереть, чем предать кого-то, кого, с его точки зрения, следовало защищать? Внутренний голос подсказывал Томасу, что тот не совершал убийства, но при этом в чем-то он определенно был виноват. Хотя бы только во лжи: пускай из соображений чести, но Роберт явно говорил неправду.
С обследованием трупа или всплывут новые вопросы, или найдут ответ какие-то из уже имеющихся. Барон Адам велел перенести тело в часовню и лично забрал взятый из руки Роберта кинжал, чтобы сберечь его для шерифа: ведь когда-то за ним придется послать, и тогда нужны будут доказательства. То обстоятельство, что сэр Джеффри не стал возражать, чтобы кинжал остался у отца Роберта — а ведь его родной сын обвиняется в убийстве сына сэра Джеффри, — показалось Томасу интересным.
— Но если задуматься, возможно, не так уж это и странно, — пробормотал Томас. — Когда слуги привели сэра Джеффри из казарм, мысль, что это Роберт убил Генри, казалось, расстроила его не меньше, чем смерть собственного сына.
По-видимому, годы дружбы, связывавшей этих двух человек, позволяли одному чувствовать боль другого так же остро, как горечь от собственной утраты. Предположение, что это может быть так, тронуло Томаса.