Первая официальная статистика новой Думы как будто подтверждала эти сведения: правых числилось 146, националистов - 81, октябристов - 80, всей оппозиции - 130… Но как только депутаты съехались, выяснилась совершенно иная картина: агентство огульно зачислило чуть не всех крестьян и священников в правые, тогда как многие из них были октябристами, а то и прогрессистами… Существовавшее на бумаге правое большинство растаяло. Оказалось, что если несколько пострадали октябристы (их осталось около 100), то усилились к.-д. и прогрессисты; националисты раскололись, от них влево отделилась «группа центра»; в итоге правое крыло почти не возросло.181
Еще существеннее был тот факт, что октябристы на этот раз проходили по большей части, вопреки желанию властей. Тот же самый результат, который в 1907 г. был победой правительства, оказывался в 1912 г. успехом оппозиции. Это не замедлило сказаться на выборах президиума. Октябристы вошли на этот раз в соглашение с левыми. М. В. Родзянко был переизбран председателем против голосов националистов и правых; товарищем председателя был избран прогрессист.182 В своей вступительной речи Родзянко говорил об «укреплении конституционного строя», об «устранении недопустимого произвола» - причем правые демонстративно покинули зал заседаний. Меньшиков писал в «Новом Времени» про «опыт с левой Думой». При обсуждении декларации В. Н. Коковцова Дума (15.XII. 1912) приняла левым большинством 132 против 78 формулу прогрессистов, которая заканчивалась словами о том, что Гос. дума «приглашает правительство твердо и открыто вступить на путь осуществления начал манифеста 17 октября и водворения строгой законности». Третья Дума таким тоном с властью никогда не говорила.
При всем том в новой Думе не было ни определенного большинства, ни желания вести систематическую борьбу с правительством, тем более что события внешней политики в конце 1912 г. заслоняли внутренние конфликты.
15 сентября 1911 г. - всего через десять дней после кончины Столыпина - международное равновесие на Ближнем Востоке было нарушено выступлением государства, свыше пятнадцати лет не проявлявшего политической инициативы: Италия первая решила приступить к разделу турецкого наследства. Момент был выбран для нее удачно. Еще не закончился франко-германский конфликт из-за Марокко. Тройственное согласие - как уже называли Англию, Францию и Россию - стремилось привлечь Италию на свою сторону, тогда как Тройственный союз, несмотря на германские симпатии к Турции, не мог себе позволить открытого выступления против своей союзницы. Италия могла действовать, не встречая протеста ни с чьей стороны.
Под предлогом плохого обращения с итальянскими подданными в портах турецкой Африки Италия ультимативно потребовала, чтобы Турция разрешила ей оккупировать своими войсками Триполи, Бенгази и другие портовые города, и, получив отказ в таком необычайном требовании, 16 (29) сентября объявила ей войну.
Игра была беспроигрышной для Италии не только в дипломатическом, но и в военном отношении. Турция почти не имела флота, и ее африканские владения были отделены от метрополии «нейтральным» (фактически английским) Египтом. Трудные природные условия и воинственность малочисленных арабских племен Триполитании только могли оттянуть развязку, по существу неизбежную. Но итало-турецкая война затянулась на целый год и поставила на очередь общий вопрос о турецком наследстве, хотя великие державы всячески стремились от этого уклониться.
Русская дипломатия, впрочем, осенью 1911 г. попыталась воспользоваться этим нарушением status quo, чтобы добиться от Турции открытия проливов для русского флота. Она запросила по этому поводу Германию, и канцлер Бетман-Гольвег, желая действовать в духе Потсдамского соглашения, высказался положительно; но Вильгельм II захотел запросить Австрию, а барон Эренталь ответил, что австро-русские отношения с 1908 г. значительно ухудшились и что теперь за открытие проливов Австрия будет требовать «платы». С. Д. Сазонов, только что оправившийся от долгой болезни, из Давоса проехал в Париж и, убедившись, что русской инициативе относительно проливов не сочувствуют ни Англия, ни Франция, не стал на ней настаивать.
Хотя было ясно, что утрата Турцией африканских провинций - только вопрос времени, борьба в Триполи затягивалась. Внутренние враги младотурок поднимали голову; в Албании шло открытое сопротивление реформам. В то же время балканские государства, наиболее заинтересованные в разделе Европейской Турции, решили, что пришло время взять дело в свои руки. Глубокие, застарелые противоречия между Болгарией и Сербией, как и между Болгарией и Грецией, долгое время препятствовали соглашению этих государств. Но в начале 1912 года - 29 февраля - Болгария и Сербия подписали тайный союзный договор против Турции, к которому вскоре присоединились Греция и Черногория.
Положение русской дипломатии было весьма сложным. Она считала своей первой задачей обеспечить России те «двадцать лет мира», о которых говорил П. А. Столыпин. Но балканские государства знали, что, как бы Россия ни призывала их к сдержанности, в худшем для них случае она все равно их спасет и никогда не допустит посягательств Турции на их территорию. Это придавало им смелость для развития собственной инициативы.
Во Франции Агадирский кризис оставил глубокий след; патриотическая тревога не проходила, а усиливалась. Кабинет Кайо, подписавший соглашение с Германией, распался в начале 1912 г. и заменен был министерством Пуанкарэ, составленным под знаком национального объединения. Этот кабинет повел активную внешнюю политику и, в частности, занялся укреплением связи с Россией.
Свидание государя императора с императором Вильгельмом в Балтийском порте (в конце июня 1912 г.) не принесло никаких практических результатов. В официальном сообщении прямо говорилось, что не следует ожидать от этого свидания каких-либо перемен в группировке европейских держав. Канцлер Бетман-Гольвег благодарил русское правительство за успокоительное действие России во время марокканского кризиса; Сазонов говорил, что, пока Россия и Германия в добрых отношениях, ничего на свете стрястись не может. Германский канцлер остался несколько дней в России, виделся с В. Н. Коковцовым, ездил в Москву. Но почти в то же самое время была подписана франко-русская морская конвенция, дополняющая союзный договор; а приезд Пуанкарэ в Петербург через месяц после свидания в Балтийском порте превратился в яркую манифестацию франко-русской дружбы.
Этому способствовало настроение русского общества. Отчасти по соображениям внутренней политики, отчасти на основании впечатлений боснийского кризиса русское общество - не только интеллигенция, но в значительной своей части также и военные, и придворные круги - относилось недружелюбно к Германии. «Мы не должны с легким сердцем проповедовать ту активную германофобию во внешней политике, которая у нас иногда считается признаком прогрессивного образа мыслей», - мимоходом отмечала, как факт общеизвестный, «Русская Мысль» (в мае 1912 г.). Приезд английской парламентской делегации в Россию в начале 1912 г. (в ответ на визит членов Гос. думы и Гос. совета в Англию) был крупным общественным событием: газеты были полны описаниями банкетов, речей, портретами делегатов. Правительство проявляло сдержанность (кроме военного министра Сухомлинова, министры в банкетах не участвовали), но этого факта никто не подчеркивал. А о пребывании в С.-Петербурге и Москве канцлера Бетмана-Гольвега в газетах почти ничего не писалось.
Русская политика стремилась сохранить мир в Европе. На этом сходились и государь, и покойный П. А. Столыпин, и его преемник В. Н. Коковцов, и министр иностранных дел С. Д. Сазонов. Так как раздел турецкого наследства мог легко привести к европейскому конфликту, Россия в 1912 г. играла давно не свойственную ей роль - она стремилась сохранить неприкосновенность Турции, по крайней мере, до более удобного момента. Но балканские государства, хотя они и заверяли Россию, что не предпримут ничего без ее благословения, считали Турцию достаточно ослабленной, чтобы пойти на риск борьбы с нею без посторонней помощи. Болгария при этом в известной мере рассчитывала на благожелательность Австрии.
181
Состав IV Думы (в скобках цифры в начале 3-й Думы): правые 65 (50); националисты 88 (96); центр 32 (-); октябристы 98 (153); прогрессисты 48 (28); к.-д. 59 (54); мусульмане 6 (8); поляки 15 (18); трудовики 9 (13); с-д. 15 (20); из 7 беспартийных3 правых и 2 левых. Итого - правая 156 (146), центр 130 (153), оппозиция 154 (141).
182
Кн. Д. Д. Урусов, которого затем сменил Н. Н. Львов.