Я стояла посреди кричащей, толкающей толпы, не слыша криков, не ощущая толчков. Вдруг Валюха дернула меня за рукав. Через секунду мы обе испуганно нырнули в гущу народа, спрятались, будто сами совершили какой-нибудь проступок и нас вот-вот поймают. На самом же деле просто на «пятачке» появилась Макарьиха. Идет — посматривает своими глазками. Если она нас заметит, будет история. Не можем же мы ей объяснить, что бродим по Севбазу потому, что нам дали ответственное задание в пионеротряде. Тогда нам и вовсе не сносить головы. Макарьиха долго топчется на «пятачке», прикидывает на ладони буханку, торгуется, отходит и снова возвращается. Нас совеем затолкали. Какой-то дюжий дядька наступил мне на ногу своим сапожищем, и теперь у меня болит нога. Лучше бы нам досталось другое место, например кино, куда пошли Сережка с Люцией. Наконец, снова и снова ощупав буханку со всех сторон, Макарьиха засовывает ее в сумку и удаляется, продолжая голосить, что переплатила втридорога.
Едва мы успеваем прийти в себя, как перед нами… Тот мальчишка в женском платке был щупленький и юркий… А этот…
— Валя, — толкаю я Валюху, — это…
Но Валя и сама узнала его. Еще бы! Однажды этот мальчишка так двинул ее, а у меня вырвал книги. Мы потом еще долгое время, возвращаясь из школы, делали крюк, чтобы не ходить по той улице. Мальчишка, конечно, не узнал нас — мало ли девчонок обижал он в своей жизни. Но мы-то его помним. Если человек стукает тебя по шее, его отлично запоминаешь.
Переминаясь с ноги на ногу, наш старый знакомый продает ломти хлеба, держа их на газете.
![Не сказка про белых гусей i_005.png](https://litlife.club/books/134009/read/images/i_005.png)
Ах, какой маленькой кажусь я сейчас сама в этой горластой толпе. Я искоса поглядываю на Валю.
— Может, к вам еще кого добавить? На подкрепление? — сказал Сережка, когда нам достался этот Севбаз, скользнув недовольным взглядом по Вале, которая тут же вся вспыхнула. Конечно, это было бы совсем неплохо, если бы с нами пошел кто-нибудь еще — сам Сережка или Рево, или хотя даже Генка Копылов. От него, правда, мало толку. Пока его растрясешь — Коп-Копа. Но все-таки. Вон он какой здоровенный. Я уже хотела сказать: «Давай, добавляй!» Но тут неожиданно Валюха подняла голову и тихонечко так проговорила:
— Никого не надо. Мы сами.
— Ну что ж, сами — так сами, — тотчас же согласился Сережка, — а то и так хоть разорвись. Мы с Люськой пойдем в кино. Сима с Генкой — на площадь, где магазин. А Рево с Верой — к вокзалу.
Что же нам делать? Как поступить? Нам сказано действовать по своему усмотрению в зависимости от обстоятельств. По своему усмотрению можно действовать по-разному, можно уйти. Основания, кажется, для таких действий веские. Ах, как хочется сейчас уйти или даже не уйти, а просто стоять на месте. Но тут я вспоминаю Славу, его встречу со шпионом. Славе было страшней. Там был враг, он мог убить и действительно чуть не убил Славу. А тут нас ведь не убьют. Ну, просто отлупит этот мальчишка, уговариваю я сама себя. Валя дотрагивается до моей руки.
— Пошли, — произносит она едва слышным шепотом. Шаг за шагом мы двигаемся вперед, пока не оказываемся лицом к лицу с мальчишкой. Как и тот, в женском платке, он раскрывает перед нами ломти хлеба на газете, только не уговаривает купить, не кричит, что отдает по дешевке. Молчит, будто ему и дела до нас нет. Но мы не смотрим на хлеб.
— Послушай, — говорит Валя негромко. — Послушай, почему ты торгуешь?
Мальчишка удивленно вскидывает глаза.
— Ты ведь не спекулянт, — вставляю я неожиданно для себя самой. Но должна же и я что-нибудь сказать, если сказала Валя.
— Это позор, торговать на рынке. И почему ты не ходишь в школу?
— Вы что? — кричит мальчишка. — Вам-то какое дело? Какое ваше собачье дело, спрашиваю? Ну, чего привязались. А ну, катись отсюда, пока целы. — Он, как обложкой, закрывает газетой ломти хлеба и взмахивает кулаком, в крепости и силе которого мы уже имели возможность убедиться. Вскинутый кулак летит вниз. Я невольно зажмуриваю глаза и делаю шаг назад, но Валя стоит на месте. И когда я через секунду открываю глаза, я вижу сбоку ее щеку. Она чуть приподнимает голову, оборачивая к мальчишке скуластое лицо с чистым лбом и широко раскрытыми большими карими глазами.
— И как это ты не испугалась? — спрашиваю я потом.
— Испугалась, — отвечает Валюха.
Из школы мы с Валюхой всегда возвращаемся вместе. Идем не спеша по широкой, мощенной головастыми булыжниками дороге. По одну сторону дороги заборы с палисадниками, дома, пристройки, сараюшки, по другую — кирпичная арсенальская ограда. И нам идти вдоль нее мимо проходной с островерхой будкой, мимо широких ворот, куда въезжают подводы и машины, до самого поворота. А там, за поворотом — наш переулок, а дальше — наш пустырь.
Вот уже несколько дней мы с Валюхой не доходим до поворота, а сворачиваем чуть пораньше на углу, где аптека, и долго ходим взад-вперед от аптеки и до конца улицы, будто просто прогуливаемся. Иногда до аптеки с нами идут Люська и Рево. Тогда мы все вчетвером заходим в аптеку. Здесь тепло, пахнет лекарствами, и висят на стенах разные картинки: человек, у которого, точно он стеклянный, видно сердце, легкие и кишки, огромный зуб с длинными, как у дерева, корнями, сандружинницы в белых косынках, несущие на перекрещенных руках раненого. Когда мы заходим, женщина за прилавком в белом халате и в такой же косынке, как у сандружинниц, радостно кивает нам: «А, пришли!» — и, достав из стенного шкафика обернутые в прозрачную бумагу спрессованные плитками пастилки, напоминающие ириски, угощает нас.
— Спасибо. Очень вкусные конфеты, — сказала я в первый раз.
— Это не конфеты. Это железо, — пояснила Люська. — Его надо не жевать, а сосать. Так оно полезнее.
Пока мы сосем это похожее на ириски железо, женщина озабоченно говорит:
— Ревочка, погреете суп. Только посмотрите, хватит ли керосину в керосинке. Может быть, надо подлить. Подливайте из бутылки. Из банки нельзя — разольете. — Это мать Люськи и Рево. Хотя она и говорит: «Погреете, нальете», но объясняет все, что и как надо сделать, всегда почему-то Рево. А Люська просто сосет железо и поглядывает по сторонам. Потом Рево и Люська уходят домой, по обыкновению о чем-то споря, а мы с Валюхой начинаем прогуливаться по улице, стараясь держаться поближе к одному из домов, со всех сторон облепленному пристройками. Здесь в одной из пристроек живет Колька — так зовут того мальчишку, который торговал хлебом на Севбазе. Мы теперь знаем и его имя, и его крыльцо, и его окно. Ходим, поглядываем на Колькин дом и разговариваем о школьных делах, о ребятах.
— Как ты думаешь… — спрашиваю я Валю и замолкаю, не кончив. Мне хочется спросить, что думает Валя про Славу. Сама я часто думаю о нем. Даже Валюхе не рассказываю я об этом. Вечерами, укладываясь спать на своем диванчике, я вновь и вновь возвращаюсь мыслями к тем удивительным событиям. Граница. Скалистые горы. Узенькая тропинка над обрывом, а по ней, не подозревая беды, шагает веселым шагом худенький мальчик с белыми волосами. Иногда мне даже кажется: не Слава, а я сама иду по этой одинокой тропинке. Мне, а не ему предстоит роковая встреча с врагом. Только Слава не знал, а я знаю. Я хорошо вижу впереди внушительную спину врага, но продолжаю идти вперед.
Вот мы уже поравнялись и идем рядом — я и враг. Уже слышны встречные голоса людей, сейчас вот, сейчас они покажутся из-за поворота, и я крикну: «Это враг! Держите его!» Грянет выстрел.
Слава, правда, говорил — нож. Я хорошо помню, как, сглотнув слюну, словно его душило что-то, и понизив до шепота голос, он произнес: «Чем-то острым, наверное, ножом». Но мне, мне так хотелось, чтобы это был — выстрел! Он гремит, и эхо дробно разносит его по горам! Слышите? Ну, конечно, слышат! Пусть я упаду, обливаясь кровью. Зато наши услышали! Так бывает всегда! И вот уже бегут к коням пограничники! Скачут во весь опор! Враг окружен! «Сдавайся!»
В отчаянии швыряет он на каменистую землю ставший ненужным пистолет.