— Что там, Василько? — Мария подошла, заглянула через плечо мужа. — Чего пишут такое?
— Ну и хват батюшка твой, ох и хват! — Василько глядел на Марию весёлыми глазами. — Представляешь, что удумал… Выбил из Киева князя Даниила Романовича, да так, что тот кругом виноват остался… В сговоре с половецким разбойным ханом Кончаком уличил, и послухов [cвидетелей] тому представил — да не кого-нибудь, именитых бояр киевских! Ну, и не встали за князя Даниила киевляне, и остался он с одной дружиной своей… Да сам-то не стал садиться на киевский стол батюшка твой, а отдал его Изяславу Владимировичу. По справедливости всё, как будто и не нужен ему Киев нисколько! Чистый радетель за справедливость. А Изяслав-то Владимирович, всем известно, токмо что сапоги с Михаила Всеволодовича не стаскивает — в долгах, как в шелках.
— Да, батюшка, он может так-то, — засмеялась Мария.
— Да это ещё не всё, Мариша, — засмеялся князь Василько. — Дальше-то круче… Даниила Романовича он истрепал под Киевом, как вон наша Ирина Львовна мышь — насмерть не придушил, а прыть унял, еле ползает… И предложил ему на княжение Перемышль, а сам в его Галиче князем сядет…
— А в Чернигове кого оставит? Неуж Ростишу?
— Именно так. Великий князь Черниговский Ростислав Михайлович, прошу любить и жаловать!
Они расхохотались.
— Ростиша-то уж раз побывал князем в Новгороде…
— Ну, когда это было! Время идёт, Мариша, уж не тот сопляк он беспортошный, братец твой. И я ведь в его-то годы не лучше был, а стоит Ростов, и ничего… Да и в Чернигове боярин Фёдор есть, он один целой думы стоит!
Князь Василько снова скатал бумажку в шарик, задумался.
— Шаг за шагом идёт батюшка твой к мечте своей, Мариша — объединить всю Русь в государство единое. Гляди, как выходит — Киев по сути его, Чернигов тож, Новгород-Северский под его рукой ходит… Теперь и Галицкая земля. Да и князю Даниилу теперь деваться некуда, кроме как за батюшку твоего держаться — Перемышль-то на самой границе польских земель стоит. Всю южную Русь собрал.
Василько вдруг хмыкнул.
— А ежели ещё и Ростов Великий учесть…
Мария встретилась с мужем взглядом — в глазах князя Василько плясали смешинки.
— Но тут прогадал князь Михаил Всеволодович, ох, прогадал. За тебя, Мариша, и Византийской империи маловато будет.
Они расхохотались, и вдруг князь Василько резко погрустнел.
— Да, Мариша. Что-то было бы сейчас, не случись того несчастья с Фёдором Ярославичем… Мариша? Что с тобой, Мариша?!
Князь Василько подхватил жену, внезапно побледневшую, усадил на лавку.
— Где больно, Мариша? Где болит?
Мария облизала разом пересохшие губы, улыбнулась.
— Нигде не болит. Хорошо мне. Правда, правда.
— Уф! — князь тяжело сел на лавку рядом. — Напугала ты меня. Правда всё хорошо, Мариша? Токмо не лги!
— Зачем мне лгать, муж мой? — улыбнулась Мария. — Всё хорошо, даже более того. Прямо тебе сказать, или уже сам догадался?
— Нет… Погоди… — Василько смотрел на жену, и в глазах его последовательно проплывали: недоумение, изумление и наконец, дикая радость — А? — он тронул живот Марии.
— Ага — засмеялась Мария — Ой, пусти! Ну задавишь ведь, Василько!..
…
— …Что пишут-то, княже? Почитал бы мне вслух…
Княгиня Феофания дышала тяжело, трудно. Боль, вчера ещё возникшая в животе справа, сегодня разлилась по всему нутру, палила огнём. Михаил отстранил девку-сиделку, сам поднёс к губам жены чашу с травяным отваром.
— Почитай, Михась — вновь попросила Феофания, морщась от боли. Князь вздрогнул — жена называла его так очень редко.
— Мария вот пишет, скоро внук у нас с тобой будет, — улыбнулся Михаил. — Или внучка, может.
— У тебя, княже, — Феофания слабо улыбнулась, и тут же сморщилась от нестерпимой боли. — У тебя внук… Жалко… Понянчить бы мне хоть малость…
…
— Что пишет батюшка-то, Василько?
Мария сидела на лавке, вязала распашонку. Могла бы и не вязать, конечно — княгиня всё-таки, нашлось бы, кому вязать… Но Мария почему-то хотела, чтобы на её малыше были вещи, связанные её рукой. И потом, вязание здорово успокаивало…
Василько Константинович читал грамоту, переданную ему гонцом, и рука его сильно дрожала. Князь поднял на Марию отчаянные глаза…
— Что? — у Марии всё внутри похолодело. — Что такое, Василько?
— Матушка твоя умерла, Мариша, — тихо ответил князь.
— Как? — Мария выронила вязанье. — Нет. Нет! Не-е-ет!!!
— Ну что ты, ну что ты, Мариша, — князь гладил и гладил рыдающую жену, целуя куда попало. — Ну что ты, Мариша…
…
Ворота женской обители Суздальского монастыря были сделаны на совесть — из дубовых плах толщиной в ладонь, сбитых крест-накрест, на тяжёлых железных петлях. А сама обитель была маленькой, неприметной даже. Стояла на лесной поляне, возделанной под огород, и родник, бивший на краю поляны, был обложен камнем и обихожен.
Они сидели на врытой в землю скамеечке возле родника, под сенью кудрявой берёзы, едва подёрнутой свежей зеленью. Еле слышно журчал ключ, в ямке на дне плясали песчинки.
— Ну как живёшь ты, Филя?
— Не Филя я больше, Мариша. Евфросинья я теперь.
Сестра сидела на скамейке, сложив руки на коленях тёмного монашеского одеяния, оставлявшего открытым только лицо. Оно стало ещё тоньше, прозрачнее как бы даже, и глаза стали строже. Вот только ресницы всё те же — чудные ресницы, мохнатые, длины непомерной…
И фигура сестры Евфросиньи стала ещё тоньше, суше. Уже не распирали платье тугие девичьи груди.
— Как все сёстры живут, так и я — чуть улыбнулась сестра — Как все тут.
Она перевела взгляд на туго округлившийся живот Марии.
— Когда будешь?..
— Два месяца осталось. Боюсь я чего-то, Филя — вырвалось у Марии — Вот помолиться у вас хочу.
— Это можно — вновь чуть улыбнулась Евфросинья — Ты привыкай меня по новому-то звать, Маришка…
Помолчали.
— Нет, Филя — помотала головой Мария — Ты уж прости меня, пожалуйста. Можно, я тебя по-старому буду звать? Для меня ты всё одно Филя…
— Да хоть Олёной звать станешь — как бы я тебе запретила? — чуть заметнее улыбнулась сестра. Мария вдруг подвинулась к ней, прижалась сильно — сестра не препятствовала. Осторожно погладила Марию по голове.
— Плохо тебе здесь, Филя?
Евфросинья молча гладила сестру по волосам.
— Ну чего ты молчишь, Филя?
— Я не молчу, Мариша. Думаю. Думаю, как сказать тебе…
Пауза.
— Нет, всё одно не поймёшь ты, Мариша, — вздохнула сестра. — Ну вот ты руку обжигала?
— Ну… — Мария не могла понять, куда клонит сестра.
— Сильно?
— Да не очень… Кипятком малость обварила…
— Ну вот… А вот ежели человек никогда в жизни не обжигался — как ему объяснишь? Не поймёт он. Вот и ты меня не поймёшь, что я чувствую, потому как не коснулась тебя такая-то беда. Ты не обижайся, Мариша.
Евфросинья прямо глянула сестре в лицо.
— И каждый день молюсь я — да минует тебя чаша сия!
— Ох, Филя! — Мария снова обняла сестру. Помолчали.
— Мне здесь спокойно, Мариша. Не так больно… Ну вот как если бы руку обваренную в холодную воду сунуть, и боль меньше сразу… Так и мне тут, в обители сей.
— Ох, Филя! — Мария не знала, что сказать. — Я так хочу, чтобы тебе хорошо было…
— А вот этому не бывать, Мариша, — Евфросинья смотрела сквозь неё. — Всё «хорошо» осталось там, — она чуть кивула головой. — Токмо ты не подумай, будто ропщу я… Не бывает мне теперь хорошо, Мариша. Бывает или плохо, или очень плохо. В самом лучшем случае — никак.
…
— Все сёстры у нас в сытости, одеты-обуты, слава Богу. — настоятельница обители неспешно перебирала чётки. — Работа посильная, и прихожане жертвуют порой кое-что, так что жаловаться грех.
— Вот, кстати, матушка, — Мария завозилась, доставая из-под дорожных одеяний тяжёлый кошелёк. — Тут вот двадцать гривен, не побрезгуй… От чистого сердца…