Неразгаданная Тайна никому не раскрыла, «что Она есть, что Она такое», но раскрыла людям за несколько тысячелетий, что она «не есть». Что она «не есть» ни «бочка варенья», ни отдельная квартира, ни конституция с «правами и свободами», поскольку «закон — что дышло», придуман сильными мира сего. «Недорого ценю я громкие слова», — вздохнул Пушкин. Люди знали одно своё выстраданное право — не наступать снова на грабли, которые в Евангелии называются «служением Мамоне» и «сеянием в тлен», «смертью второй». То есть, фараоновым рабством, омертвением души. Не возвращаться на путь, отвергнутый Русью и омытый кровью тысяч мучеников. Не менять первородство — великий дар стать бессмертными сынами Божьими — на жалкую земную похоть. Власть, которую сейчас добивала взявшая реванш торжествующая буржуазность, хоть и не ведала Тайны, но берегла худо-бедно завоёванное право народа /народа, а не стада/ отвергнуть «широкий путь, ведущий в погибель» и идти своей дорогой.
Дом Советов был последней корягой, препятствием на пути этого вдруг девятым валом вздыбившегося грязного, неотвратимого селевого потока властолюбия, алчности, вседозволенности — «семерых бесов», сдерживаемых прежде всякими советскими моральными кодексами, цензурами, партсобраниями, публикациями о «перерожденцах» и «проповедниках чуждой буржуазной идеологии». А теперь отравляющих всё на своем пути с дьявольской энергией взорвавшегося томного котла.
Ужасны были даже не доблестные танки, молотящие хладнокровно по полному людьми зданию — свои по своим, не этот ритуальный, на всю планету, кровавый спектакль, — а восторженный рёв зрителей при каждом залпе… Обнимающихся на мосту, курящих, перебрасывающихся хохмами, надувающих на губах пузыри из жвачки — сатанинское зрелище, делающее весь мир соучастниками массового убийства… И это сборище на мосту, уже не народ, а «толпа», и каждого, сидящего сейчас у экрана, возбужденного необычным зрелищем, — соблазненного «оком». Это она впервые поняла и почувствовала, когда транслировали войну в Ираке, американскую «Бурю в пустыне». «Не убий», — сказано нам, с этим, вроде бы, мир согласен. Но какая прекрасная сатанинская идея — заставить все человечество скопом совершить убийство — оком, слухом, сопереживанием, жаждой крови… А ведь сказано: если взглянул на женщину с вожделением, — уже виновен. А на убийцу — с восторгом, с солидарностью? Не сериал, не компьютерная игра — реальность. «Молчанием предаётся Бог». Как быстро нас приучили к преддверию ада, где до геенны всего один шаг, и уже не разберёшь, где кино, а где взаправду… И называется всё это «свободой», от которой нас так придирчиво и унизительно оберегали нехорошие цензоры «Империи зла».
И вот сидим, балдеем… Да, неплохой улов для ада, если помножить на количество зрителей… Отец Тихон так ей и сказал: «если смотришь греховное и услаждаешься — участвуешь во грехе». Иоанна предложила соседке кофе. — «Спасибо, с удовольствием». Налила себе, сделала бутерброды. Кофе как кофе, сыр как сыр.
В этой обыденности и заключалось самое страшное. Адаптация к аду, мертвенность души — следствие духовной гангрены. Вот так же, с горчичкой и кетчупом, скоро можно будет есть друг друга, а в кофейной чашечке размешивать кровь. Всё выше поднимается планка дозволенного. Ещё вчера мы говорили, что у нас «секса нет», а сегодня он у нас и групповой, и детский, и СПИДОНОСНЫЙ… Сегодня мы «впереди планеты всей». Эти плохие дяди из империи зла повторяли «Не ешь!», а теперь нам прогрессивные демократические дяди разрешают всё: «Ешь, не умрешь. Солгал Бог!.». Что нам дальше разрешат?
Иоанна как бы со стороны смотрела на себя, пьющую кофе с бутербродом, потом ужаснулась, что нет, это нельзя, невозможно, — и отодвинула чашку. Но внутри было мертво и глухо, как в том расстреливающем танке. Она просто не врубилась, не могла никак врубиться в происходящее, горели на её глазах не живые люди, в том числе и дети, корчились в муках, атак, фигурки из компьютерной игры. Театр, политическое шоу, очередной ужастик… То, что с каждым залпом разрывается в клочья плоть и содрогается Небо — она не вмещала. Сгорели предохранители. Ведаем ли мы, что творим?
Эти вампиры постепенно готовили нас к аду. Мы избрали их и поддержали, соблазнённые гееннской свободой пить у ближних кровь, поддержали своим «молчанием ягнят». Да, там, за чертой адовы режиссёры непременно получат своего «Оскара».
Мы породили оборотней молчанием, и теперь они прильнули к нашим шеям и душам, причмокивают по-гайдаровски, мы мертвеем, и тоже жаждем крови. И пьём кофе с бутербродами…
Господи, милосердный Боже, вбей в нас осиновый кол, только спаси души…
— Ну, я пойду, — сказала соседка, — Всё одно и то же. Скорей бы перестреляли друг друга, ироды, им есть за что драться. Нахапали, а нам опять за газ прибавили. Ты сколько плотишь?
Когда она ушла, Иоанна несколько раз пыталась выключить ящик, но не смогла, так и досмотрела до конца, дослушала про «Добей гадину!» и насчёт отрадных впечатлений после «спектакля» у её знакомых по творческому цеху и по литцехам, полюбовалась «тяжело здоровым» президентом и отправилась гулять с Анчаром.
Там, в октябрьском стылом лесу, приключилась с ней истерика. Рыдала, кому-то слала проклятия, катаясь по собранной кем-то куче дубовых листьев. Анчар прыгал вокруг, скулил тревожно и пытался лизнуть в мокрое лицо.
Что-то снова глобально изменилось то ли в мире, то ли в ней, как для Адама с Евой после грехопадения. Прежде она думала: «Дураки, вредители, разгильдяи». Теперь осознала — настоящий, уже не выдуманный Воланд появился в Москве со своей свитой, зло превзошло все прежние пределы, скинуло маску. Уже никто не соблазняет продать душу, продавцы сами ищут покупателей. «Купленный дорогой ценой», искупленный кровью Спасителя бесценный товар перестал быть дефицитом. Всякие демократии, права человека, болтовня про империю зла и свободу порабощённых коммунистическим режимом народов обернулись гробом с позолотой и рюшечками. Из-за моря вместо солнца вставало страшное ганино чудище. «Обло, огромно, озорно, стозевно и лаяй»… Которому, если дать волю, по силам перевернуть весь мир. Ужасные бедствия, потом — конец истории. Она, история, началась с того, что мы стали различать добро и зло, съев яблоко с древа познания. Смысл истории — в отделении избравших добро от избравших зло. Мы, кажется, снова перестали отличать плюс от минуса, и в продолжении истории скоро не будет смысла.
Дверь в новоявленное царство российской демократии «вдруг распахнулась, окно с треском вылетело вон, и страшная свиная рожа высунулась, поводя очами, как бы спрашивая: «А что вы тут делаете, добрые люди?» «Сказал, и в тёмный лес ягнёнка поволок».
Изменить греховную человеческую природу в «лежащем во зле мире» невозможно, но не пытаться это сделать — величайший грех, ибо делает бессмысленным Замысел Творца и роль человека в истории. Спасение, в том числе и коллективное, — цель жизни, указанная Богом. Поэтому упреки коммунистам могут быть лишь по поводу «средств» — размышляла Иоанна…
Сталин устраивал показательные процессы, но показательные расстрелы — никогда! И сталинские процессы устраивались во имя спасения отечества, пусть порой и варварскими средствами, но не ради того, чтобы драть в клочья и грабить богохранимое православное государство и его граждан.
Власти, вслед за показательной американской бомбардировкой Ирака, не только нарушили заповедь «Не убий» во имя своей отнюдь не бесспорной шкалы ценностей, но и ввели в этот грех народ, заставив соучаствовать даже не в исполнении судебного приговора, а в явной расправе. А ведь «горе тому, от кого исходят соблазны» и «кому много дано, с того много спросится». Христианская любовь — это любовь к светлой стороне в человеке, христианская ненависть — к тёмной изнанке. К вампиру, оборотню в каждом. Любовь и ненависть — две стороны одной медали по имени «сострадание», направленные на самое важное — дело спасения человеческой души, искупленной божественной Кровью и потому бесценной. Если мы будем любить в ком-то тьму, или ненавидеть свет, мы будем равно наносить человеку страшный вред, не заботясь о его судьбе в вечности.