По настоянию Иоанны Лиза с Филиппом повенчались. Лиза водила детей по воскресеньям в храм, причащала, но скорее из суеверного страха не прогневать некие высшие силы в это криминальное нестабильное время. Для неё вопросы веры не были мучительно-острыми, как для Гани, Иоанны, той же свекрови. Лиза просто жила по-Божьи, легко, как дышала, связанная со всеми своими, чужими, с природой, со всем миром какими-то незримыми нитями. Ей было всё про всех интересно знать, она пыталась понять другого, жалела, сочувствовала, помогала, она была из той редкой породы, для которой приветствие «Как жизнь?» — действительно требует обстоятельного ответа на вопрос, а не просто дань вежливости. Эти дары сопричастности, требующие от Иоанны невероятных усилий, были Лизе даны изначально. «Господи, что бы мы без неё делали?» — думала Иоанна. Семья их, несмотря ни на что, производила в эти годы «катастройки», когда «волосы застревали в горле», «кровь вставала дыбом» и «кости стыли в жилах», впечатление вполне удачливой. И экспортный Денис, и преуспевающий Филипп, и Лиза с детьми, вполне воспитанными, «воцерковлёнными», без буржуазных замашек. Да и свекровь с её новым умопомрачительным креслом…
И всё же было что-то тревожно-нехорошее, воландовское и в этом кресле, и в треньканье мобильного телефона, и в артемкиной видеокамере. И в показанных в новостях кадрах то бомбардировки Ирака, то какой-то тусовки, до тошноты пошлой, обжирающейся и пресмыкающейся, то бала юных элитных отпрысков в бархатных, декольтированных платьицах, с драгоценностями на детских шейках, в чудовищной, до наглости назойливой рекламе, в злобном и, к сожалению, вполне заслуженном комментарии свекрови и присоединившейся к застолью её приятельницы-хирурга, объявившей, как о конце света, что скоро медицина станет платной и дорогостоящие сложные операции уже сейчас простым гражданам недоступны — во всём этом действительно был какой-то второй план с мельканием хвостов, копыт и говорящих чёрных котов.
— Между прочим, Егор Златов, этот ваш блаженный, бард этот — ну всё про свечу пел… — теперь, между прочим, шинмонтаж открыл. Наваривает, резину меняет… Полный примус валюты. Я недавно гвоздя поймал, заехал, смотрю — Егор. Что, — спрашивает, — изволите? Варим, парим, заколачиваем… И работнички у него — ребята из ансамбля. Пашут, между прочим, не слабо. Не веришь — адрес дам. Дать? Споёт тебе блаженный, что не в деньгах счастье…
Неужели «И ты, Егор»! Иоанна хотела позвонить Варе, справиться, но так и не позвонила. Варя в последнее время тоже пребывала в некоторой эйфории — как же, восстанавливаются церкви, можно издавать и продавать любую религиозную литературу, вести православные кружки /чем она и не замедлила воспользоваться/. Можно присутствовать на богослужениях прямо дома, во время телевизионных трансляций, и лицезреть сильных мира сего со свечками в руках. Варя развила бурную деятельность после отъезда Глеба, увлекшись идеей восстановления монархии.
Иоанна соглашалась — да, новые церкви и вожди со свечками — всё это прекрасно, но мерещился почему-то опять же булгаковский Иванушка Бездомный, в кальсонах и рваной толстовке, с бумажной иконой и венчальной свечой. Гонимый силами тьмы.
Последнее время даже варины восторженные охи-ахи стали ее раздражать, не говоря уже о реакции на происходящее других знакомых, с которыми она иногда по необходимости встречалась. Да что они, слепые? С ума посходили? Потом она устала спорить до хрипоты, проклинать, негодовать, выслушивать в ответ такие же яростные злобные обвинения в консерватизме, большевизме, фашизме и идиотизме. Пришли весна, лето 93-го с привычными огородно-цветочно-торговыми хлопотами. Пенсии ни на что не хватало, всё дорожало — небольшой её цветочный бизнес выручал, хотя уже появились в продаже роскошные голландские розы, хризантемы, лилии, постепенно вытесняя знакомых цветочниц из Сочи, Киева, Кишинёва с их размокшими картонными коробками. Всё уже становился круг покупателей, многие из прежних клиентов — учителя, инженеры, врачи, даже актёры — теперь спешили мимо, пряча глаза. Появились бритоголовые в вишнёвых пиджаках, бледнолицые в чёрных пальто до пят, их субтильные, донельзя костлявые подружки в дорогой коже с подрумяненными скулами и скрипящими коленками.
Чтобы выдержать конкуренцию с забугорией, приходилось делать всё более замысловатые букеты с целлофановыми выкрутасами и бумажными лентами. Появились бедняки, выпрашивающие косточку на суп, и дети, промышляющие гнилыми персиками, группы каких-то то ли афганцев, то ли десантников «под мухой», время от времени крушащих прилавки, омоновцы с автоматами и собаками — в поисках наркоты.
Но в дикий рынок она, можно сказать, вросла безболезненно, если не считать этого нарастающего ощущения разваливающегося жизненного пространства, цепной реакции распада всего и вся. Подземный гул вселенской катастрофы, разверзающейся бездны, готовой поглотить эти вишневые пиджаки, пирамиды киви и бананов, яркие папуасские прилавки вместе с вальяжными покупателями, черноволосыми продавцами, бомжами, голодными попрошайками и натасканными на наркоту псами. И ещё качающих какие-то права совков, не понимающих, что «случилось страшное», что разбужены «уснувшие российские бури, под которыми хаос шевелится». И вообще — «молилась ли ты на ночь, Дездемона?» Повальное всеобщее безумие, бубонная чума, кромешная богооставленность и махровая бесовщина. Несмотря на весь этот внешний религиозный «ренессанс», депутатов в рясах, батюшек, благословляющих биржи и презентации. Среди порнухи, рекламы и боевиков по ящику — отрывки из богослужений и «жития святых».
Возвращалась она с рынка под вечер, смертельно вымотанная, сразу же вела гулять застоявшегося голодного Анчара. Кормила принесёнными с рынка отходами, потом до темноты делала «аварийку и неотложку» — дела, которые не могли ждать, — полить, прополоть, срезать на завтра цветы. И уже около одиннадцати за наскоро приготовленной, что Бог послал, едой, смотрела последние новости — очередную серию ужастика. Уповая — хоть бы что-нибудь случилось, вмиг и разом, как отцовская гневная оплеуха. Но тщетно. Расшалившиеся дети пошли вразнос. Оказывается, и хаос жил по своим кромешным законам. Она переключала программы — мимо дебильных сериалов, полуголых извивающихся поп- и рокзвёзд, импотентов-политиков, способных разве что держать свечку — в храме или в спальне — без разницы… Мимо насосавшихся, как клопы, косноязычных амбалов, сильных мира сего… Попадались в кадре знакомые лица — вот они, вчерашние приятели и приятельницы, братья по киношному цеху, много лет бок о бок, душа в душу — совместные съёмки, озвучение, монтаж, вечеринки, просмотры, неприятности, сплетни, анекдоты, брюзжание по поводу всяких главков, которые «не пущали», клали на полку, вырезали… И всё-таки фильмы выходили, игрались спектакли, печатались книги, и многое в общем-то, было можно, только не сразу, не напролом, хорошенько подумав. Потом скандальные съезды, перевороты — блинов на сковородке, всякие «хватит» и «долой», хозрасчёт, гласность и «это сладкое слово «свобода»… Ну и что?
Кто из них, какие нетленки создал или сообщил миру по сравнению с проклятым «застоем»? «Метили в коммунизм, попали в Россию». Всё в одночасье рухнуло. Откуда эта патологическая звериная ненависть к Родине, к бывшим охранникам её безопасности, которые пусть излишне бдительно, смешно и по-дурацки, но худо-бедно несли свою службу, охраняя вас и ваше жизненное пространство от вас же самих? Выплеснуть помои со дна души на головы граждан безо всякой цензуры — разве не кайф! И за это ещё приличные гонорары в валюте, по миру прошвырнуться, в казино сыграть, стриптизы там всякие, ночные клубы… Как сказал один покойный бард. Царство ему Небесное: «пусть во время Октябрьских волнений погибли женщины и дети, зато я теперь могу поехать в Париж…».
Воландовский сеанс черной магии. Переодевшись в заграничное тряпьё, граждане топали модными туфлями, хватали сыплющиеся с потолка червонцы, а воландовская свита потешалась над ними. И уже к вечеру забегали по стране босые полуголые личности, червонцы-ваучеры и глубоковские миллионы обернулись бумажками, заполыхал огнём, казалось, незыблемый дом — осквернённый нечистью Чубайс на оба ваших дома. По ящику мелькали знакомые лица «кающихся». Чиновников, писателей, актёров, больше всего номенклатуры. Жгли партбилеты — ритуальный пропуск на «пир богов». «Да мы никогда», «Да мы всегда»… Прокатилась волна самоубийств «товарищей», не выдержавших вакханалии. И никто не заявил: «Если считали систему столь ужасной и преступной и молчали, пользуясь всевозможными благами и помогая её укреплять, значит, подлецы вы, братцы! И каяться вам надо перед людьми и Богом до конца жизни, а не ходить в мессиях. А если полагали, что огромная страна, своим иным образом жизни бросившая вызов всему прочему миру, — может быть святой в условиях жесточайшей холодной войны и враждебного окружения, — значит, идиоты, и надо до конца дней лечить головку». Кру-угом, на сто восемьдесят градусов! И как дружно…