«Что с нами сделалось, братья? Почему лукавые и велеречивые властители, умные и хитрые отступники, жадные и богатые стяжатели, издеваясь над нами, глумясь над нашими верованиями, пользуясь нашей наивностью, захватили власть, растаскивают богатства, отнимают у народа дома, заводы и земли, режут на части страну, ссорят нас и морочат, отлучают от прошлого, отстраняют от будущего — обрекают на жалкое прозябание в рабстве и подчинении у всесильных соседей?.». / Из «Слова к народу». Страница Истории, 1991 год/
Он максималистски признавал только «спасающийся» народ, только «верных», служащих Делу. Он интуитивно выбирал, выращивал в своём царстве лишь пригодных для «светлого будущего» самоотверженных сподвижников высокой божественной мечты. Тайны, а не пресловутой «бочки варенья», отвергая слуг царства тьмы и Мамоны. Он строил страну «героев, мечтателей и учёных», «готовых на подвиг и на труд», искал «крылатых» и часто разочаровывался, когда «крылатые» оказывались упырями и демонами. А бескрылые — ползали на брюхе.
Но Иосиф упорно продолжал непосильную свою селекционную и инкубаторскую работу, свою реанимацию «мёртвых душ», не щадя ни себя, ни других, следуя проштудированным в семинарии понятиям о вселенском зле, от которого он как «пастырь добрый» должен увести своих овец согласно повелению Неба:
«Выйди от неё, народ Мой…» «Пусть мёртвые хоронят своих мертвецов…» «Отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног…» Он пытался «отделить зерно от плевел», понимая, что «кадры решают всё».
В фильме тех лет «Золотой ключик» куклы свирепого жадного Карабаса-Барабаса улетают в сказочную страну Спасения на странном диковинного вида летательном аппарате, очень похожем на библейский Ковчег. Иосиф построил для своего народа такой летающий Ковчег — нелепого вида, громоздкий, варварскими методами — но аппарат летал! Там «дружба помогала делать настоящие чудеса!», а конструкция была очень близка к Замыслу. Каждая часть должна была служить Целому, быть на своём месте, то есть исполнять предназначение. У Иосифа «пастыря» не было «родни» — лишь сподвижники — «матерь и братья». Он не менял «солдат на генералов», даже собственного сына.
Кесарь-пастырь Иосиф часто использует библейскую лексику, запрещает религиозные секты, убийство детей во чреве, вводит цензуру на нравственность — построже, чем при царе, вводит раздельное воспитание мальчиков и девочек. Считает «святым делом» защиту социалистического отечества, избавившего народ от «служения Мамоне». Он был «хранителем виноградника» в отсутствие Господина — восстанавливал, взращивал, охранял, защищал… Он старался заставить их отречься от сидящего в душе алчного зверя, первородного греха. Он убивал зверя порой звериным способом и считал, что это лучше, чем соблюдать «права зверя».
Великий граф с его религиозно-нравственными исканиями, ремонтировавший крышу бедной вдове, граф пахарь и сапожник был ей теперь понятен и близок, хоть отец Тихон и считал, что граф пал жертвой собственной гордыни.
«В безумии дерзнул Евангелие переписывать! А гордыня — стена, отделяющая от Бога» Иоанна понемногу «воцерковлялась». Ходила по воскресеньям и по праздникам в храм, старалась соблюдать посты, регулярно читала утренние и вечерние молитвенные правила, бывала на исповеди и причащалась. Привыкла к долгим службам, к тычкам бесноватых бабок, которые тоже к ней привыкли и даже разрешали подежурить у подсвечника перед иконой Спасителя. Ей это нравилось — менять догоревшие свечи, гасить подушечками пальцев, почему-то не обжигаясь, принимать новые, перекрестившись с поклоном, расставлять полукругом по росту, снимать с подсвечника ещё тёплые подтёки воска — так она, казалось, могла стоять часами, испытывая странно-блаженное состояние умиротворения.
И ещё ей нравилось, что теперь она хоть отчасти могла оградить впервые или случайно пришедших на службу, на которых накидывались бабки: не так стоишь, не так крестишься, чего без платка, чего губы накрасила, чего в брюках — ну и так далее — с явной целью навсегда отвадить от храма. Она тут же брала жертву под защиту, ставила её свечку на лучшее место, и улыбалась, и ободряла и шепотом просила простить старух, которым во времена богоборчества приходилось защищать храм от беснующихся хулиганов едва ли не клюками… Вот и бдят по привычке, охраняют святыню, как умеют. Так что надо нам всем приходить в храм почаще, становиться хозяевами и исправлять грехи отцов и дедов. Вот в хор нам голоса нужны…
Самой Иоанне петь в церковном хоре тоже нравилось — подвязавшись под подбородок платком, тоненько выводить со старухами: «Бога человекам невозможно видети, на Него же не смеют чины ангельские взирати…» Но в общем-то ей, наверное, так и не удалось воцерковиться по-настоящему, как, например, лужинской общине, Глебу и Варе… Они жили этим. Не говоря уж о Гане. Бог и церковь для неё всё ещё не слились в одно, но её уже тянуло в храм, к подсвечнику, к бабкам из хора, к отцу Тихону, который считал её своим духовным чадом. И она, выросшая без отца, по-детски безропотно исповедывала ему то, в чём никому другому ни за что бы не призналась.
— Мне кажется, я никого не люблю, — опять сокрушалась она, — Вот родные, семья… Я, конечно, исполняю что надо, но это так, поневоле… Отношения поддерживаю только с нужными людьми, от которых что-то могу получить, друзей у меня нет. Для меня что люди, что вещи — захотела, теперь имею. Они требуют внимания, иногда это приятно, иногда тяготит. Матери писала неохотно и редко, открытки в день рождения и на новый год. Она мне сначала писала длинные письма, всё жаловалась на тоску и одиночество… Потом, наверное, поняла, что кричит в пустоту, писала всё реже. И я не знала, что она тяжело больна. Даже на похороны не приехала, не стала прерывать заграничную поездку. «Возлюби ближнего»… — Но как возлюбить, батюшка, если не получается?
— А ты хочешь, чтоб получилось? «Возлюбить», Иоанна, значит пожертвовать. Самостью пожертвовать, то есть собой. Ближний съест твоё время, покой, жизненные силы, сядет на шею. И отплатит порой самой чёрной неблагодарностью… Человек лукав и грешен.
Это великий подвиг — отдать себя на распятие ради других. И опять же человек лукав. Как совместить слова: «Возлюби ближнего, как самого себя» и «Кто ради Меня не оставит мать, мужа, детей, тот не достоин Меня»? Надо отличать любовь к ближнему от идолопоклонства и человекоугодия — это всё грехи тяжкие, а грань иной раз едва различима… Увидеть в каждом Образ Божий и Образу этому служить, очищать от скверны — вот к чему призывает Господь.
Или милосердие. Накорми, приюти, перевяжи раны, утешь, посети в тюрьме. Но и тут можно запутаться. На днях вот ко мне парень пришёл, сын одной прихожанки. Руки дрожат, сам весь трясётся. «Дай, говорит, батюшка, трёшку опохмелиться, сил нету, а то грех будет, украду или повешусь». Ну что с ним сделаешь — дал. Прав или не прав — сам не ведаю. А если бы и впрямь что сотворил? А так вроде пронесло. Потом трезвый приходил, лечиться пообещал… Лишь на Господа упование наше, сами мы и добра от зла порой отличить не можем, своих грехов не видим. Это большой дар — видеть свои грехи, это уже полдела. Благодари за то Господа. Но и спрос с тебя строже, коли ведаешь, что творишь.
Молись так: Господи, у меня холодное сердце, и я даже не хочу, чтобы Ты его растопил, ведь так? Я как тот отрок из сказки, у которого сердце превратилось в кусок льда и он ничего не чувствовал. А ведь сказано: даже если чудеса творишь, а любви не имеешь — не войдёшь в Царствие. Как же нам, немощным, быть? Только молиться смиренно молитвой мытаря: «Буди, Боже, милостив Мне грешному». Верю, Господь услышит, ибо «жертва Богу дух сокрушен, сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит».
Предай свою жизнь Господу, Иоанна, и устроит Он всё чудесным образом. И сердце оживёт для добра, и душа расправит крылья. «Отвергнет прах земных сует», как Пушкин писал, и полетит, полетит…