Был еще Гусаров — ему «наговорил» про Николая II, и Таня Земскова — ей дал интервью для «Парламентской газеты».
В завершение дня резко поругался с Генриеттой Карповной, из-за приглашения журналистки «Культуры» на фестиваль. Коли «Культура» выперла с работы В.С., которая придумала этот фестиваль, которая его вынянчила, если культура оспаривает мнение жюри, если «Культура» не хочет материально фестиваль поддерживать, то почему мы должны устраивать этой газете информационный праздник? Я даже вспомнил окрик больного Ленина, когда Сталин оскорбил Крупскую. Наверное, я не прав. Но я поступил так и буду так поступать впредь.
18 января, вторник. Внезапно умер Саша Науменко, мой друг и отец моего студента. Умер в приемной тюрьмы, когда занимал очередь, чтобы отправить сыну передачу. Перед этим он говорил мне, что «пасли» Мишу для того, чтобы сковырнуть с поста самого Сашу. Создавали компромат на человека, который занимался лицензированием московских лечебных заведений. Золотое дно. Теперь расправа состоялась, желающие могут на лицензирование сажать своих друзей и родственников. Прощание состоится в четверг в морге Боткинской больницы. Саша был намного моложе меня.
Сегодня состоялось первое заседание Госдумы, которое открыл старейший депутат 79-летний Егор Кузьмич Лигачев. Потом выбирали председателя. Им стал Г.Н. Селезнев, дав, так сказать, реванш за свой проигрыш в Подмосковье. Все вместе это было очень похоже на иллюстрацию ко 2-му съезду РСДРП. Был даже местный госдумовский Бунд. Именно его уход со съезда сделал большевиков большевиками. Об этом и надо будет написать в рейтинге.
Утром вдруг пришла спасительная идея не делать главу от лица Зиновьева, о котором нет материалов, кроме косвенных знаний и предощущений. Нет ничего, связанного с бытом. Только его скучные демагогические перепевы-сочинения. Надо писать от лица Крупской. Стоящей у гроба Ленина.
Купил 3-х литровую банку меда. Но медом от смерти не спасешься. Закончить бы Ленина, дневники и книгу выдержек.
Вечером решал дела с ДИССом. Оказалось, что Сема Апокорин передал все свои права на ДИСС какой-то своей 75-летней родственнице. Нынешний директор ежемесячно отвозил ей не учтенный никем «доход» в 1000 долларов.
19 января, среда. Утром пришла чрезвычайно изящная отписка от министра обороны И.Д. Сергеева. В моей коллекции автографов наконец-то и автограф этого замечательного военачальника. Я давно уже не был в такой ярости от изысков чиновников. Письмо, судя по датам, в недрах Минобороны составлялось два месяца. На обратной стороне документа стоят фамилия и телефон исполнителя: Губарев А.Н., 203 55 21. Я решил вывесить это письмо на доску студенческих объявлений, но если бы я указал еще и телефон исполнителя, то хорошенькую бы жизнь устроили Губареву А.Н. наши студенты. Но пока я действовал сам и тут же написал министру ответ.
Министру Обороны РФ
И. Д. Сергееву
103160 Москва К-160.
Абсолютно уверен, что мое письмо не дойдет до Вас, тем не менее считаю необходимым вступить с Вами в переписку, т. е. ответить на Ваше письмо от 28 декабря 1999 г. В свою очередь, Вы отвечали в Литинститут на мое письмо, переданное и.о. президента России В.В. Путиным.
Суть нашей переписки — получить возможность для маленького института проводить своих студентов через военную кафедру. Я вынужден повториться, — сложность нашего института заключается в его феминизации, т. е. ребята, которые могли бы стать выдающимися поэтами и писателями, в силу той или иной причины, ими не становятся, а превращаются в плохих коммерсантов, плохих юристов или плохих инженеров. Они идут учиться туда, где есть военная кафедра. А литература — дело очень и очень молодое, особенно поэзия.
Меня радует, что Министерство Обороны РФ планирует в 2001–2002 гг. некий эксперимент по созданию межвузовских военных кафедр. Но ведь практически этот эксперимент начнется через два учебных года, когда, возможно, сменится, в силу своего возраста, и ректор Литературного института, и Министр Обороны. Два года в жизни людей пожилых — это не два года в жизни людей молодых, это разные годы. А ведь Литературный институт практически предлагал этот же самый эксперимент, нащупав возможности к сотрудничеству с Военным университетом. Если бы не длительные согласования и раздумья, — а первое предложение в Министерство Обороны мы сделали два года назад, — то, может быть, к сегодняшнему дню эксперимент этот уже и закончился бы.
Я предлагаю Вам еще и другой эксперимент: взять кого-нибудь из наших выпускников, изучавших не военную специальность, а иную — например, стилистику, и сделать так, чтобы он готовил стилистически выверенные письма Министра Обороны.
Язык и литература — это столь же важные и боевые вещи, как и воинская наука.
Извините, что написал это письмо, а не просто согласился с предложением терпеть и терпеть. Но у меня есть собственный долг перед моими студентами.
С уважением — С. Есин,
ректор Литературного института
Вечером ходил на выставку Ильи Глазунова. История этого моего похода такова. С неделю назад мне позвонили из «Вечернего клуба», и попросили высказаться о творчестве Глазунова. Я высказался, т. е. сказал, что думаю я на самом деле, и даже не прочел, что же «Вечерний клуб» напечатал. Оказывается, что-то напечатал. Потому что приглашение исходило непосредственно от И.С. Он пригласил всего несколько человек, в том числе и С.Ю. Куняева и Петю Алешкина. Оба люди известные в литературе, знаменитые издатели. Один печатал его мемуары, другой монографию о нем. Нам всем была сделана индивидуальная экскурсия специально приставленным искусствоведом. Конечно, выставка ошеломляет. Этот-то человек всю жизнь не просидел сиднем. Многое здесь мною видено ранее. Художник этот, конечно, крупный, оставивший свой отпечаток в жизни общества. Его почерк идет не от неумелости руки или глаза, а как осознание своего способа выражения действительности. Есть виртуозные рисунки и ранние картины, которые по пятну повторяют Серова. Надо говорить еще и о специфике народного видения истории. Как и все мы, он человек мечущийся, так и не уяснивший себе, нужен ли был Ленин России и в чем состоит ее, России, духовная суть. Его философия — эклектична, но искренна. Мне понравилась его последняя картина «Разгром храма в пасхальную ночь». Особенно верхняя ее часть, связанная с интерьером и интерпретацией церковных фресок. Она менее однообразна по цвету в сравнении с прежними его картинами гигантами. Здесь надо стоять и вчитываться в художественные тексты, т. е. расшифровывать иносказания художника.
На выставке я много думал о масонстве, образы и символы которого часто упоминаются в его картинах. Оно не могло прижиться в России из-за своей линейности, логической сухости, из-за стремления игнорировать саму жизнь, ее внезапность. Я еще не написал, что, встретив, Глазунов меня поцеловал. При всем прочем, при всех своих несогласиях и временных раздражениях я сознаю, что это один из известнейших художников нашей русской эпохи.
20 января, четверг. Утром был на похоронах Саши Науменко. Происходило все это в мемориальном комплексе Боткинской больницы. Погребальный обряд совершенствуется. Все это похоже на крематорий. Гроб спускается в подвал и — все. Кремация происходит позже, видимо ночью в каком-то из крематориев. Гроб и родное тело как бы поступает в камеру хранения. Народу и цветов была тьма. Непростой он был человек, а если мы сердились на него, когда не все он делал и обслуживал всех не так быстро, то знакомых, родственников и друзей у него было слишком много. Я поцеловал его в лоб и на поминки не поехал. Безумно жалко Гану, но манто из черного каракуля на ней было надето класса высшего. Собственно говоря, знали, чего хотели. Я ожидал увидеть Мишу, с наручником на запястье и с милиционером рядом. Но Фемида несговорчива — проститься парню с отцом не дали. Это бы я воспринял, как изменение в нашей судебной системе.