И скажу еще об одном случае, который, теперь думаю, поразил меня. Сразу летом после войны моя мать и еще одна учительница поехали в глухую деревню, довольно далеко от Москвы, и меня взяли с собой. Как-то узнали, что в этой деревне остался мальчик-сирота со старой прабабкой, и она хотела бы его отдать в семью. Подруга моей матери стала вдовой и хотела усыновить мальчика. Полдня ехали на поезде, потом шли десять километров через лес.
Мы пришли, нас встретила старуха, мальчик где-то бегал, играл. Изба совсем вросла в землю – чистая, но совершенно пустая, без вещей. Старухе было 85 лет. Женщина ей понравилась, и она была рада ей отдать мальчика. «Мне, – говорит – жаль расставаться, да кормить трудно и боюсь, помру и его напугаю». Позвали мальчика, моего возраста, лет шесть. Старуха ему говорит: «Ваня, поезжай с этой тетей в Москву. Она добрая, тебя любить будет. Будешь каждый день лапшу есть». И видно было, что и ему понравилась эта женщина. Но он нахмурился и сказал: «Нет, бабушка. Если я уеду, ты сразу без меня помрешь».
В том возрасте я мало что понимал, но осталось от той встречи ощущение счастья, будто прикоснулся к чему-то святому. На моих глазах два человека выразили такую любовь и такое достоинство, что не всегда в жизни удастся увидеть. А ведь та старуха родилась при крепостном праве, прожила всю жизнь в этой глухой маленькой деревне, без электричества, по своему подобию воспитала в голодные военные годы мальчика Ваню.
Так какими же мерками мы меряем этих людей и ту Россию, которую они не теряли, а хранили? Давайте проверим наши весы и гири. От этих людей пошла советская власть – то лучшее, что в ней было.
1997
Пока есть время подумать
Разрушительное действие демократии, основанной на борьбе партий («политический рынок») в том, что выборы каждый раз фиксируют раскол народа. И не только фиксируют, но резко углубляют. Это разъедающее свойство многопартийных выборов нейтрализуется на Западе тем, что из общества вытесняется (маргинализуется) примерно треть населения, которая вообще равнодушна к выборам. Остающаяся активной небольшая часть пролетариев проводит в парламент лишь малую левую фракцию, которая не определяет политики. И устанавливается равновесие между двумя главными партиями – либерального и социал-демократического толка. Разница между их программами столь мала, что никаких страстей выборы не вызывают и никакого противостояния не создают.
Иное дело у нас. Выбор между Ельциным и Зюгановым означал выбор принципиально разных типов жизни. И получалось, что при неустойчивом равновесии, которое сложилось между сторонниками того или иного пути, победить с большим перевесом не мог ни один, ни другой кандидат. Значит, меньшинство (за Ельцина проголосовало около 40 млн. человек) навязывает всему народу свою волю в условиях, когда все висит на волоске над пропастью. Между полюсами возникает большое напряжение. Не могут мирно беседовать о политике за чаем тот, кто голосовал за Зюганова, с ельцинистом. Они в лучшем случае этой темы не касаются.
Не будем обсуждать выгоды и потери для коммунистов от того, что они проиграли выборы. Эти выгоды и потери почти очевидны, и их баланс сегодня подвести невозможно – он определится тем, как пойдут дела дальше. При сохранении минимума стабильности и соблюдении минимума демократических норм время работает на коммунистов, и лучше было, на мой взгляд, сейчас не принимать власть. Но настаивать на этом не буду, это вопрос больной, множеству людей терпеть уже невмоготу. Примем результат как горькую реальность и подумаем, как лучше использовать то время передышки и размышлений, каким для любой партии является пребывание в оппозиции. Все прорехи в идейном оснащении сразу вылезли бы наружу, приди партия к власти. Сейчас их можно выявить и заштопать спокойно.
Когда я говорю «партия», то имею в виду не именно КПРФ, а всех тех, кто понимает, что по пути, проложенному бригадой Ельцина, мы из трясины не вылезем. КПРФ стала ядром этой части народа, но думать приходится всем.
Перед выборами всякая критика и даже сомнения были неуместны, бой есть бой. Хотя, быть может, широкое обсуждение предвыборной платформы оппозиции пошло бы ей на пользу даже в тактическом плане. Ну а уж теперь-то совершенно необходимо разобраться в основных тезисах.
Можно сказать, что своей социальной философии левая оппозиция в России еще не выработала, она в процессе становления. Но уже есть много текстов, речей, документов, из которых можно, «отжав воду», вычленить что-то вроде доктрины на период завоевания власти и прохождения фазы острого кризиса. Плохо, что КПРФ унаследовала от поздней КПСС негодную «аппаратную» традицию – анонимность утверждений. Это очень затрудняет и понимание, и тем более сотрудничество. Когда видишь важное утверждение и знаешь, кто его выдвинул и отстоял в партийных дебатах, то становится ясно, что за ним стоит. Автор обычно развивает свое положение в более подробных статьях, выступлениях. Ты знаешь его более общие установки, и все укладывается в систему. У нас же в важной декларации или программе видишь странный тезис и начинаешь гадать: откуда? почему? зачем? каков его тайный смысл?
Дело даже не в том, правильно или ошибочно то или иное положение. Человека сразу настораживает как раз тот факт, что концы с концами не вяжутся и невозможно ухватить смысл. Перед выборами это мало кого трогало, надо было постараться победить. Но сейчас, если не провести основательную чистку доктрины, может произойти отток и так немногочисленной интеллигенции, тяготеющей к коммунистам.
Давайте для примера разберем положение, которое в последнее время настойчиво подчеркивается во всех заявлениях оппозиции, в том числе от лица КПРФ: «защита отечественного производителя».
Обещание настолько сложное, что подбираться к нему надо постепенно. Сразу отбросим сомнения, которые могут возникнуть у любителей русского языка: в документах КПРФ производители – это не быки и не жеребцы. Этих не защищать надо, а хоть сеном бы подкормить.
Ясно, что кому-то, кого назвали «отечественный производитель», угрожают опасности, с которыми он сам не может справиться. Если коммунисты придут к власти, они этого «кого-то» защитят. Причем гораздо лучше, чем режим Ельцина. Реально это значит, они перераспределят собираемые с общества средства в пользу этой страдающей фигуры, которую Ельцин обделяет.
О характере опасностей и способах защиты – позже. Сначала о самой фигуре: кого будет защищать КПРФ? Хотел бы я знать имя ученого или политика, который ввел в лексику коммунистов слово «производитель» – лживый термин Гайдара и Чубайса. Уже приняв этот термин, коммунисты утрачивают четкость позиции, и даже сами стесняются его расшифровать. Кто у нас производитель – литейщик на «Уралмаше» или Каха Бендукидзе, которому Чубайс этот «Уралмаш» подарил?
Может быть, оба они производители? И обоих будет защищать КПРФ? В их назревающем классовом конфликте? И Каху, который платит литейщику в 15 раз меньше, чем на нормальном рынке труда, и рабочего, ярость которого рано или поздно прорвется?
А между тем, слово «производитель» – не новое. Но русский язык, как огромный и чуткий охранитель смыслов, включил его в себя без перевода с латинского, так, как это слово работает на Западе – фабрикант. Это – не ругательство, а точное понятие. Кому же надо было заменять давно известное слово фабрикант его русским аналогом «производитель»? Ведь эта замена искажает смысл не безобидно, она меняет его социальную и, значит, политическую сущность. Пусть бы КПРФ заявила: «Мы будем защищать отечественного фабриканта лучше, чем Ельцин». Тогда все стало бы яснее.
Под словом производитель (фабрикант) понимается именно частный владелец производства, индивидуальный или акционерный. Чтобы напустить туману и затушевать суть конфликтов, пытаются примазать к этому понятию, например, директоров государственных заводов (их еще стали называть «промышленник»). Это – дешевая подтасовка. Никогда и нигде они в понятие фабрикант не включались. На Западе они менеджеры, наемные управляющие производства на службе у капитала. У нас это были члены трудового коллектива, поставленные государством руководить технологическим процессом. Хотя в личном плане кто-то может совмещать в себе две социальные фигуры: директор, скупивший у рабочих их жалкие акции, становится одновременно фабрикантом (потому и ходит в цех с телохранителями).