Глава X. Разговор с генералом Фудэкии
15 июня 1904 г. Ко мне явился с двухчасовым визитом генерал Фуджии, начальник генерального штаба. Все ушли на прогулку, и я сидел в нашем маленьком домике один с Жардайном, когда послышался звон сабли о кирпичную дорожку, ведшую к нашей двери между кустов пионов. Увидев этого высокого гостя, я был уверен, что его визит связан с моим письмом, просмотренным военной цензурой. Так оно и было, хотя во все время разговора о нем не было упомянуто ни слова.
Пока генерал начал любезную беседу, наши слуги побежали к нашим соседям-американцам раздобыть у них чаю и папирос, которых у них тогда было большое изобилие. Спустя некоторое время генерал сообщил мне, как его сегодня обеспокоили. Один из иностранных офицеров пожаловался ему на нелюбезное с ним обращение, которое состояло, как потом оказалось, в чересчур буквальном и неразумном понимании его инструкций младшими офицерами. Фуджии был вынужден взяться сам за самое тщательное расследование этого дела. Я почувствовал к нему искреннее сожаление. Тут пришлось ему, начальнику штаба большой армии, тратить свое драгоценное время, целые часы, чтобы успокоить разгоревшиеся страсти. Кроме того, разыгравшаяся буря была бурей в стакане воды. Я попробовал вообразить себя самого в Претории, где я занимал почти такое же положение, занятый такими же дрязгами, и должен был открыто сознаться, что все мы были весьма неприятным явлением для наших хозяев, поневоле все же сохранявших любезность. Несмотря на это, — я все-таки держусь того мнения, что во всем этом виноваты сами японцы, действующие через младших подчиненных, которые или неспособны отличить смысл инструкции от буквы, или же, что вероятнее, поступая так, не желают взять на себя связанных с этим хлопот и ответственности. Я сознавал, что каждому следует сначала научиться отдавать себе отчет в своих поступках, прежде чем управлять другими.
Хотя мне и хотелось оставить в покое этого бедного человека и предоставить ему возможность заниматься своими непосредственными делами, но чувство самосохранения пересилило, и я все-таки атаковал его. Я сказал ему об упомянутом им инциденте с офицерами, что я со своей стороны могу только заметить, что солдаты всех родов оружия чрезвычайно деликатны и что я убежден, что это мнение, высказанное офицером другой армии, должно считаться за особую похвалу. Но что касается офицеров, и в особенности тех, которым мы поручены, а также своеобразного толкования ими их инструкций, то я тоже вынужден обеспокоить генерала своим небольшим протестом. Далее я сказал ему, что мне открыто было заявлено, что никакого различия в пользу британских военных агентов сделано быть не может, но я все-таки желал бы, чтобы представителям союзной нации оказывали немного больше внимания, даже если бы к ним применялись общие для всех правила. Я не выпытывал секретов и не желал лишить других офицеров каких-либо сведений, которые я сам мог бы получить, но с точки зрения одной только вежливости я против того, чтобы открыто заявлять нам, что в глазах японцев все иностранцы совершенно равны.
Генерал Фуджии выслушал мою речь с тем непоколебимым добродушием, благодаря которому так трудно вывести японца из терпения. Приятно улыбаясь, он сказал мне, что он чрезвычайно рад, что и его личные воззрения вполне совпадают с мной высказанными и что скоро я получу подтверждение исключительного положения британцев. Так, в скором времени он пошлет ко мне офицера из штаба армии с полным отчетом об устройстве и эксплуатации линий сообщения. Кроме того, он с большим удовольствием здесь же дал мне разрешение послать двух моих офицеров с целью осмотра отрядов, выделенных на правый фланг армии: одного — в Айянмен (Aiyanmen), в 47 милях к северо-востоку, и другого в Куантиенчен (Kuantienchen), в 51 миле к северо-востоку от Фенгхуангченга. В этих направлениях происходят непрерывные стычки, так что они будут в состоянии увидеть кое-что интересное. Что же касается до меня самого, то генерал Куроки уполномочил его сообщить мне, что он будет очень рад, если я присоединюсь к какой бы то ни было экспедиции. Мне стоит только заявить о своем желании, и оно будет исполнено. Кроме того, он сообщил мне от себя лично, что доски с надписями, запрещающие иностранным офицерам входить в артиллерийские парки и продовольственные магазины, для меня не предназначаются и что стоит мне только предупредить заранее генеральный штаб, и мне будет разрешено осматривать все, что угодно. Затем он, может быть намеренно, выдал себя по отношению к моему письму, заметив, что хотя высшие офицеры армии не говорят по-английски и что, к несчастью, в штабе Первой армии нет ни одного офицера, знающего этот язык, зато теперь при моих будущих посещениях разных полков я, наверно, встречу несколько молодых офицеров, говорящих на моем родном языке. Обратившись затем к карте, он объяснил мне, как отряды Первой армии в настоящее время начинают наступление на север. Это было вызвано движением двух русских дивизий, или 30 000 человек, к югу вдоль железной дороги. У них было 24 орудиями они заняли неподготовленную, но естественно очень сильную позицию как раз к югу от Телиссу, небольшого городка в 20 милях к северо-востоку от Фучоу (Foochou)[25]. Позиция представляла собой амфитеатр холмов с единственным выходом у северной стороны. Одна из японских дивизий занимала широкий фронт к западу и, весьма вероятно, должна была обойти русский правый фланг и тыл. Если ей удастся отрезать русских с севера, то мы скоро услышим о серьезном и значительном сражении. Действительно, если бы противник не отступил, сражение произошло бы именно сегодня. В этом случае Мищенко пришлось бы или атаковать Первую армию, или же продолжить левый фланг русских у Телиссу; однако он вчера все еще находился в соприкосновении с японскими разъездами и был бездеятелен, так что его силы не следовало принимать в расчет, если бы сражение при Теллису действительно происходило. Далее Фуджии сообщил следующее:
— «Вторая армия состоит из трех дивизий, одной бригады кавалерии и одной бригады артиллерии, т. е. всего около 40 000 чел. и 150 орудий. Она двигалась к Телиссу с линии Пулиентен (Pulienten) — Шаошиатун (Shaoshiatun) и в случае успеха должна была войти в связь с Первой армией. В случае же неудачи или когда, одержав успех, она будет после сражения сильно теснима Куропаткиньш со свежими войсками, мы должны будем немедленно двигаться ей на помощь по дороге Сиуен (Siuyen) — Кайпинг (Kaiping), даже если все наши линии сообщений на Леншанкуан (Lienshankuan) и Саймачи (Saimachi) были бы прерваны и нам пришлось бы, пробираясь по горам, умереть с голоду. Таковы наши стратегические соображения при том условии, что Куропаткин должен атаковать Первую или Вторую армию. Невероятно, чтобы Куропаткин атаковал нас, но я лично никогда не допускал, чтобы он совсем ничего не предпринял. Это было бы чересчур хорошо и потому неправдоподобно. Вы видели нашу тщательно подготовленную позицию аванпостов. В случае атаки мы надеялись держаться там со сравнительно небольшими силами и в то же время со всеми остальными мы провели бы самую решительную контратаку с левого фланга, или центра, или же со стороны Айянмена, или Саймачи. Линия окопов, как вы сами видели, имеет неправильную и изломанную форму, а местность не представляет хороших артиллерийских позиций. Некоторые из штабных офицеров предлагали план, состоявший в том, чтобы допустить противника приблизиться почти вплотную к нам и тогда произвести контратаку всем фронтом, полагая, что мы могли бы таким путем нанести ему полное поражение на пересеченной местности, где нам был известен каждый шаг. Однако я не согласился на этот план. Среди ужасного смятения общей свалки кто знает, что могло бы произойти. Я в состоянии дать вам сегодня эти подробные сведения, потому что движение войск к Телиссу указывает на то, что русские оставили свое намерение двинуться к нам и что вместо этого теперь нам придется идти к ним. Все-таки никому не известно, что может случиться в будущем, и я должен просить вас сохранить эти подробности в тайне.
25
На русских картах — Вафангоу. Прим. пер.