Вообще прямых контактов, как таковых, у меня с Андреем было немного, мы просто знали о творчестве друг друга и симпатизировали друг другу. Однажды он приехал ко мне на дачу снимать передачу «Кто в доме хозяин» для телеканала «Культура». И мы встретились, будто бы закадычные друзья. Просто он такой человек — умел располагать к себе. Это и человеческое, и профессиональное качество. Я никого не хочу обидеть, но так, как эту передачу вел Андрей, и вообще, каким он был собеседником в кадре, больше никому не удавалось. Он был абсолютным человеком «от зрителя». На канале «Культура» эту передачу повторяли раз пять, рейтинг у нее все время был невероятный. А ведь передача не совсем формата канала «Культура», не очень-то она родом из канала «Культура», а рейтинг тем не менее невероятный. Это значит, что Андрей умел задавать такие вопросы, которые хотели бы, но не могли задать многие люди. Он был человеком с той стороны экрана. Какой-то такой простой человек, и вопросы какие-то простые, но на них очень интересно отвечать. Иногда сидит напротив тебя журналист, и ты не понимаешь: это монолог или все-таки интервью. Ты также не понимаешь: зачем ты ему нужен, он про тебя все уже знает. Андрей же общался со мной так, будто бы ничего обо мне не знал. Ему было все интересно. Ему, большому артисту, было интересно абсолютно все. Это не потому, что он так меня любит, вовсе не поэтому. Это детские качества: умение удивляться, обучаемость, любопытство. А глаза ведь не соврут — они все выдают. Повторюсь, передача была невероятно популярной. Мы говорили вместе даже не знаю сколько. Он подарил мне какую-то ерунду: лук и бутылочку коньяку или водки. Пришел в каком-то ватнике, наверное, потому, что на дачу. Мы с ним говорили, абсолютно позабыв про название и тематику передачи. Казалось бы, передача должна быть про собаку. А мы забыли про собаку, по-моему, сразу. Потом вспомнили ради приличия, сказали о ней несколько слов и вернулись к теме своей беседы. Очень хорошая была передача! После съемок он остался и, кстати, вообще ничего не пил в этот день. Сам наприносил мне каких-то бутылок, подарил их в кадре… Я потом спрашиваю: «Андрюша, это для того, чтобы показать народу, что я ему социально близок?» И затем говорю: «Давай я всех удивлю и подарю тебе книжку». И так получилось, что мне — непьющему человеку — он подарил выпивку, а я ему — чего греха таить, знающему толк в крепких напитках, — подарил книжку. На том мы и расстались. Затем мы постоянно встречались (вернее, пересекались): то в аэропорту — он на одни съемки, я на какой-нибудь концерт, то на киностудии, то еще где-то…
Кстати, если представить Андрюшу в «Городке», то я снял бы его в самой сложной рубрике, с которой справлялись единицы. Самая сложная рубрика, которая только может быть, — это «Скрытая камера». Если представить (гипотетически), что Андрюшу не узнавали бы на улицах (хотя в последнее время это представить практически невозможно), он был бы фантастической находкой: какую бы ерунду он ни предлагал или ни делал, ему бы верили все. Самое тяжелое в передаче «Городок» было сниматься в «Скрытой камере». Почему? Потому что навстречу тебе идет не сосед, не выпускник ГИТИСа, ВГИКа или ЛГИТМиКа, не партнер, не коллега, не артист, а живой человек. Абсолютно непредсказуемый. Я уверен, что единственный, кто мог бы его разыграть, по-хорошему обмануть, заставить поверить во что-то, мог бы быть Андрей — именно в силу своей невероятной органичности и достоверности. В этой рубрике у нас «прокалывались» даже самые хорошие артисты. Это действительно очень тяжело — найти знак равенства, чтобы артист стал таким же естественным, как живой человек, который бы ему поверил. Потом нужно еще и подтянуть этого человека до уровня таких смешных реакций, о которых можно только мечтать. В этом качестве Андрюша был бы превосходен. Но только при условии, что его не узнавали бы на улице. Но как его могут не узнать, если его знали все?!
Получилось так, что я был в Одессе и увидел по телевизору репортаж о том, что идут съемки, что Урсуляк снимает фильм «Ликвидация»; смотрю — там Андрюша. Я узнал, где проходят съемки — где-то в районе Ланжерона, что ли, — и думаю: подойду-ка я завтра. Жил я буквально в десяти минутах ходьбы от места съемки. Но на следующее утро прошел слух, что у Андрюши случился сердечный приступ, потом об этом объявили по радио, потом по телевизору — по местным кабельным каналам. Уже не помню, как я нашел телефон директора съемочной группы, позвонил, и он сказал мне, что это правда. Я посмотрел на календарь — это был, по-моему, вторник, мой самолет улетал в четверг. И я знал, что из Одессы летит только один самолет, и то раз в неделю. И я уже понял, что нам вместе лететь придется… Я предложил свою помощь — мало ли там что, какие проблемы могут возникнуть… Я не знал, что в Одессе с Андреем была его гражданская жена Светлана. Я летел вместе с ней эти два часа. Она очень достойно держалась, потому что уже выплакала все, что можно. Легкие срывы, конечно, были, но основное уже было выплакано… Тело Андрея находилось в багажном отсеке. Вот так вот мы вмести и летели…
У Светланы был цифровой фотоаппарат с большой памятью. Она почти все время фотографировала Андрея — скопилось очень много фотографий, кажется, за последние три месяца жизни Андрея. Были там и кадры со съемок нового фильма, в котором Андрей играл действительно главную роль — картина и называлась по имени его героя («Вторая жизнь доктора Тырсы». — А. В.). В этом фильме он играл человека, который умирает. В «Ликвидации» Андрей тоже играл человека, которого убивают. Причем накануне настоящей смерти… Я не вижу в этом мистики. Это, вероятно, совпадение. Но когда человек умирает, начинаешь все пересматривать заново, искать какой-то смысл, какие-то знаки, которые расставляет жизнь.
На протяжении всего полета я пролистывал фотографии Андрея в памяти цифровой камеры и удивлялся: почему он так запоминается, какой ракурс ни взять? Понятие «фотогеничность» к Андрею неприменимо. Вот на меня, к примеру, наведут камеру, раз сто сфотографируют, и какой-нибудь ракурс в конечном итоге получится нормальным. На самом деле это не вопрос фотогеничности. У Андрея даже на общем плане видны глаза. Поразительная штука: я отсмотрел, наверное, больше ста снимков, а глаза видны, даже если он стоит далеко, где-нибудь метрах в тридцати. Массовый снимок, а глаза всегда видны… Обычно такие глаза бывают, когда артист надевает линзы, и это используется в кино. В Голливуде, кстати, принцип такой — там артистов по глазам выбирают. Смотрят, какие глаза у человека в камере. Так что по голливудским меркам Андрей — артист голливудский. Наверное, если бы он был жив, я бы не обратил такого внимания на его фотографии. А когда человека больше нет, начинаешь по-особенному ко всему относиться, может, стараешься лучше его понять…
Такого артиста больше нет, и это не пустые слова. Это абсолютная констатация факта, профессиональная. Действительно, если считать, что у каждого актера есть какая-то своя ниша, то можно представить следующее: перед тобой групповая фотография актеров, ты закрываешь негативом одного человека, и на его место не можешь поставить никого. Другим людям нельзя стать плотнее, и в этом ряду создается брешь. Получается, что ты убрал человека с фото, а остальные не сомкнулись плечами — расстояние внутри строя так и осталось, и из второго ряда никто не сделает шаг вперед, не займет это место… Ни глазами, ни судьбой, ни талантом, ни чем бы то ни было другим… Изменить здесь ничего нельзя. Просто очевидно, что такого артиста больше нет и не будет никогда.
Кирилл Ульянов, актер
(«Операция «С Новым годом!», «Блокпост», «Менты», «Нокаут», «Про Федота-стрельца», «Перегон» и др.)
С Андреем мы работали на двух картинах, обе — Александра Рогожкина, и впервые познакомились на «Операции «С Новым годом!». У нас была очень приятная команда: Ярмольник, Маковецкий и многие другие. Съемки велись практически в одном месте — Боткинских бараках, питерцы знают эту больницу. Именно тогда мы с Андреем стали общаться. Вообще мне кажется, что крайне тяжело вступить с ним в плохие отношения — не такой он человек. Хотя некоторые люди все-таки умудрялись. То есть у него были какие-то неожиданные конфликты.