Перед рестораном «Нино» Титус и Мейнарди расстались. Титус направился к Виа дель Корзо, где сел в такси, не заметив, что за ним по пятам идет Бродка. Мейнарди пошел на север по Виа Бока ди Леоне, а на небольшом расстоянии от него шагал Зюдов.
Следить за Титусом Бродке было нелегко, но после того как он пообещал водителю щедрые чаевые, тот согласился проехать несколько раз на красный свет. Так они добрались до Виа Банко ди Санто Спиррито, и Титус исчез в доме Фазолино.
Мейнарди никуда не спешил. Прогулочным шагом он добрался до Виа ди Бабуино, где в кафе съел стаканчик мороженого и купил в эксклюзивном магазине пару туфель, затем повернул на Виа Сан-Джакомо и исчез в бесформенном доме со съемными квартирами, украшенном высокими ставнями, большей частью в это время закрытыми.
Зюдов проводил его до входа в дом, откуда несло затхлым прохладным воздухом. На двери был целый список и добрых пять десятков звонков. Большинство фамилий были заклеены, поверх них написаны другие. На самом верху Зюдов обнаружил табличку «Б. Мейнарди». Удовлетворенный результатом, он вернулся в «Нино» на Виа Боргонья.
Его уже поджидал Бродка.
Они заказали бифштекс по-флорентийски и обменялись свежей информацией.
— Что вы обо всем этом думаете? — спросил Бродка.
— Причины ясны, — заявил фон Зюдов. — Мейнарди либо должен молчать, либо по-прежнему притворяться сумасшедшим. А все, почему? Потому что его наблюдение было верным! «Святое семейство» Рафаэля в Ватикане — это подделка.
Бродка нахмурился.
— Допустим, вы правы. В таком случае объясните мне, что произошло с оригиналом Рафаэля. Я имею в виду, что столь известные картины невозможно продать на черном рынке.
— Это вы так думаете! Я бы тоже счел такое невозможным, но рынок произведений искусства — это сборище ненормальных. Ради того, чтобы завладеть картиной, даже убивали людей. Очень часто невероятные суммы, которые платят за полотна, не имеют ничего общего с их реальной ценностью. Картины стали объектом престижа и приобретаются для того, чтобы удовлетворить чье-то больное эго. Если обычный человек идет к психиатру, он говорит, что страдает комплексом неполноценности или чем-нибудь в этом роде. В подобном случае коллекционер подойдет к своему Рафаэлю или Рембрандту и скажет: «Ты мой, и я — единственный из шести миллиардов людей, кто может это утверждать».
— Вероятно, вы вплотную занимались этой проблемой, Зюдов. Я только одного не пойму. Такая сделка, как в случае с картиной Рафаэля, обычно хранится в тайне. Соответственно, должно быть очень мало сообщников. А это значит, что сумасшедший коллекционер должен всю жизнь прятать объект своей страсти.
— Верно. Однако есть люди, которых такое положение дел вполне устраивает.
— Но ведь подмена подразумевает факт существования профессионалов, которые с невероятной точностью умеют подделывать картины.
— Конечно, они существуют, друг мой! Среди них есть настоящие гении. И за последние годы они поставили себе на службу технический прогресс. Они работают с рентгеновским излучением и ультрафиолетом. При помощи химических манипуляций они могут создать патину, которая будет выглядеть так, словно ей уже сотни лет. В рентгеновском излучении они видят даже особенности мазка того или иного художника. А что касается необходимого материала, то они покупают на аукционах картины второго или третьего класса той же эпохи и используют полотно, дерево или медь в качестве основы для своих копий, либо же удаляют краски, измельчают их, снова смешивают и в результате располагают даже аутентичными красками.
— Восхитительно. Если я правильно понял, то Лувр, Прадо или Старая пинакотека могут наполовину состоять из подделок, в то время как оригиналы висят себе у каких-нибудь коллекционеров.
— Возможно, хотя и маловероятно.
— А почему?
— Крупные музеи мира находятся под патронатом государства. Они подчиняются министерствам, которые назначают директоров музеев, а те, в свою очередь, находятся под контролем каких-нибудь комиссий. Иными словами, существует слишком много контролирующих инстанций, и порой достаточно одной статьи в газете какого-нибудь научного сотрудника, чтобы началось обследование картины, уже десятки или сотни лет висящей на своем месте.
— Это многое проясняет, — согласился Бродка. — Но какое отношение к этому имеет Смоленски?
— Я знаю, как поступают в подобных случаях в Ватикане. Хотя существует официальный директор Ватиканских музеев, его никто не знает, поскольку в важных вопросах решающее слово остается за одним-единственным человеком — государственным секретарем Ватикана.
Мужчины замолчали, а официант тем временем быстро накрыл стол для бифштекса.
— В этом свете, — продолжал Зюдов, — некоторые вещи начинают выглядеть совершенно иначе. Один раз в году на пресс-конференции Ватикан разрешает заглянуть в свой баланс. И при этом каждый раз там оказывается гротескное число. Стоимость всех ватиканских произведений искусства обозначена суммой в одну-единственную символическую лиру. На мой вопрос, какова реальная ценность произведений искусства и оценивали ли их когда-либо вообще, четкого ответа получено не было. Вместо этого монсеньор Чибо, в свою очередь, спросил, зачем мне это знать, если они все равно ничего не собираются продавать. А когда китайский журналист поинтересовался, нельзя ли помочь всем беднякам в мире, продав часть невероятных сокровищ Ватикана, что явно будет существеннее, чем благочестивые молитвы, вместо потерявшего дар речи монсеньора Чибо слово взял Смоленски. Государственный секретарь заявил, что они в Ватикане управляют культурным наследием всего человечества по общему доверию, вследствие чего ни один объект не может покинуть стены города.
Бродка с наслаждением разглядывал нежный бифштекс, но выражение его лица моментально изменилось, когда он понял, что ему придется бороться с коварством тупого ножа. Однако он подозревал, что, пожаловавшись официанту, получит взамен всего лишь другой нож, который будет таким же тупым, и поэтому продолжил мужественно пилить мясо.
— Кажется, Смоленски забыл, — сказал Александр, — что его римско-католическое предприятие охватывает как раз двадцать процентов человечества. Но ближе к делу. После того как вы кое-что узнали… хотите ли вы помочь мне?
Андреас фон Зюдов промокнул губы салфеткой и выпил немного воды. Затем, с наслаждением закатив глаза, ответил:
— Я не был бы репортером, если бы ответил на ваш вопрос «нет». У меня такое ощущение, что за всем этим стоит что-то крупное. И это дело с картиной, загадочная могила на Кампо Санто Тевтонико, смерть вашей матери и странное агентство недвижимости… Здесь явно замешан Смоленски. Похоже, он вездесущ, словно милосердный боженька.
— Либо его соперник.
Зюдов кивнул.
— Да.
В ходе дальнейшей беседы мужчины договорились, что все права на публикацию истории получит Зюдов. Бродка же был заинтересован исключительно в том, чтобы это дело, его дело, разрешилось. Совместными усилиями мужчины разработали план на последующие дни.
Для начала нужно было посетить Бруно Мейнарди.
В половине четвертого, когда было довольно жарко и ни один нормальный римлянин не рискнул бы отправиться в гости, Бродка и Зюдов пошли к Мейнарди. Они не сомневались в том, что застанут его дома.
Когда они вышли из такси на Виа Сан-Джакомо, в лицо им ударила волна беспощадного зноя. Прохлада подъезда несколько примирила их с мыслью о том, что придется подниматься на седьмой этаж. Подъезд словно вымер. Только с заднего двора через узкие окна доносилось пронзительное пение птиц. Зюдов был почти уверен в том, что хитростью сумеет заставить говорить уволенного музейного смотрителя. Он хорошо владел итальянским и попросил Бродку, из-за произношения которого любой римлянин немедленно заподозрил бы в нем tedesco,[27] поначалу держаться в тени, чтобы не вызвать недоверия со стороны Мейнарди. Поднявшись на верхний этаж, Зюдов нажал на кнопку звонка.
27
Немец (итал.).