Чтобы избежать неприятных и, насколько знал Фазолино, дотошных вопросов секретаря, единственной обязанностью которого было отвечать на телефонные звонки, Альберто назвал себя и указал причину своего визита. Он заявил, что хочет поговорить с государственным секретарем кардиналом Смоленски и что это очень важно.
Хотя секретарь кардинала — его звали Польников, причем он делал ударение на «и» — знал Фазолино уже давно, он каждый раз придерживался одной и той же процедуры.
— Laudetur. О ком доложить?
«Laudetur» было краткой формой от латинской фразы «Да восславится Иисус Христос», а вопрос Польникова — неприкрытой наглостью, ведь Альберто уже представился.
Фазолино нетерпеливо повторил свою фамилию и со скучающим видом стал глядеть в окно, через которое была видна площадь Святого Петра, а секретарь в это время взял телефонную трубку и сообщил о его визите. Разговор резко прекратился. Очевидно, Смоленски положил трубку. Вскоре открылась потайная дверь, скрытая под обоями, и показался Смоленски в своем пурпурном кардинальском одеянии.
— Я тебя не звал, — шепотом сказал государственный секретарь, словно боялся, что у стен есть уши. — Чего ты хочешь, Фазолино? У меня мало времени.
— Я знаю, ваше преосвященство, но дело настолько важное, что не терпит отлагательств. — Фазолино недоверчиво посмотрел на секретаря. Смоленски понял его и жестом пригласил следовать за ним. Через несколько секунд они скрылись за потайной дверью офиса Смоленски.
Тот, кто ожидал увидеть кабинет, обставленный с не меньшей помпой, а то и более роскошно, чем коридоры и приемная папского дворца, наверняка бы разочаровался. Хотя комната была не меньше той, в которой сидел секретарь (примерно пятнадцать на пятнадцать метров), в ней напрочь отсутствовали предметы роскоши и утонченные произведения искусства. Офис скорее походил на командный пункт тайной организации, назначение которого было не совсем ясным.
У стен высотой добрых пять метров до самого потолка возвышались полки, на которых стопками лежали книги и документы. В офисе находились компьютеры, два десятка телеэкранов, а также факс и радиопередатчик. Возникало ощущение, что из этого кабинета управляют не только Ватиканом, но и всем христианским миром. В различных местах комнаты стояли четыре письменных стола с горами документов и бумаги на них. Наличие дивана в дальнем углу наводило на мысль о том, что иногда кардинал остается в этом странном месте ночевать.
Хотя Фазолино уже не раз бывал в царстве Смоленски, он не переставал удивляться техническому оснащению, благодаря которому кардинал управлял отсюда своей организацией. Большего контраста между всеми этими приборами и пурпурным кардинальским облачением быть не могло.
Фазолино закрыл за собой дверь, а Смоленски тем временем выудил из пепельницы дымящуюся сигару и опустился во вращающееся кресло, вытянув перед собой ноги, словно пьяный конюх. Однако от последнего его отличала пурпурно-красная сутана с тридцатью вышитыми вручную петлями, короткая пелерина с капюшоном, а также шапочка из дома Гаммарелли — лучший адрес для господ его положения.
Пожевывая окурок своей сигары, угрожавшей вот-вот догореть, государственный секретарь раздраженно проворчал:
— Итак, что стряслось, Фазолино? — При этом он, словно рысь, следил за тем, что происходит на всех экранах, расположенных за спиной посетителя.
— Ваше преосвященство, — издалека начал Фазолино, — мне очень неприятно говорить об этом, но вы же знаете, что я принадлежу к числу самых преданных ваших слуг.
— Ближе к делу, Фазолино! Не распинайся!
— Ваше преосвященство, у меня был старый слуга по имени Арнольфо, который верно служил мне двадцать лет. Он был стар и в последние годы несколько… со странностями. Недавно его хватил удар.
— Да упокоится он с миром. Что дальше?
— После смерти Арнольфо я заметил, что мой верный слуга при жизни обкрадывал меня. Он брал не деньги, нет, нет. Вероятно, Арнольфо собирался меня шантажировать. Похоже, он вовсе не был тем добродушным дурачком, каким старался казаться. Он знал обо всем, что происходит в доме, больше, чем мне бы того хотелось. Знал он и о вас кое-что, ваше преосвященство.
Государственный секретарь вынул изо рта окурок сигары и раздавил его в пепельнице, словно хотел избавиться от мрачных мыслей. Он молча взирал на Фазолино.
— Очевидно, он подслушивал даже мои телефонные разговоры, — продолжал Альберто, неуверенно поглядывая на Смоленски. — Ну а у меня была привычка записывать все важные разговоры, то есть вести нечто вроде заметок или дневника. После смерти Арнольфо я сделал ужасное открытие: в моем архиве не хватало двадцати кассет. Они просто-напросто исчезли.
Смоленски вскочил так резко, что стул, на котором он сидел, отлетел к книжным полкам. Он заложил руки за спину и быстрым шагом подошел к окну. Посетителя своего он не удостоил даже взглядом. Наконец кардинал бесцветным голосом произнес:
— Ты хочешь сказать, что на исчезнувших кассетах были записаны тайные послания?
— К моему сожалению, ваше преосвященство, именно так. Насколько я могу судить, Арнольфо выбрал только определенные кассеты.
— Это значит…
— Да, ваше преосвященство. Кажется, он знал о наших планах по поводу операции «Urbi et orbi[24]».
— Боже мой! — прошептал кардинал.
В первый раз Фазолино слышал из уст кардинала набожные слова. Но кардинал воспринял его признание настолько спокойно, что Фазолино не на шутку испугался. Он слишком хорошо знал человека в пурпурном одеянии и не сомневался, что после продолжительного молчания обязательно последует вспышка ярости.
— Я не могу себе даже представить, — с нажимом сказал Фазолино, — чтобы кто-нибудь сумел найти применение кассетам. Все имена зашифрованы. Неужели кому-то удастся их разгадать?
Государственный секретарь Ватикана подошел к Фазолино вплотную и зловещим шепотом спросил:
— И что же твой верный слуга сделал с кассетами?
— Он завещал их своему племяннику. А тот их продал.
— Кому?
— Человеку, который часто работал на меня. Вальтер Кайзерлинг, фоторепортер из Гаеты. Но тот, по его словам, подарил их, поскольку не нашел им применения.
— Вот как. Значит, подарил.
Фазолино смущенно уставился в пол.
— Я не решаюсь сказать кому.
Кардинал схватил Фазолино за подбородок и, не отводя взгляда, спросил:
— Кому?
— Этот человек нам хорошо знаком. Его фамилия Бродка.
Смоленски оттолкнул Фазолино с такой силой, что тот не удержался на ногах и упал. Но кардинал не успокоился, он вцепился в Альберто двумя руками, поднял его и железной хваткой прижал к стене, на которой мерцали экраны.
Краем глаза Фазолино заметил на одном из этих мониторов одетого в белое мужчину, неподвижно сидевшего в кресле. Картинка шла с потолка и, судя по всему, снималась тайком, как и большинство других изображений на мониторах. Но в данный момент его это мало интересовало. Он боялся жестокости Смоленски и его непредсказуемых поступков.
Фазолино очень удивился, когда кардинал внезапно отпустил его, пригладил свои редкие, крашенные в черный цвет волосы и снова вернулся за письменный стол, за которым сидел до этого. Вынув из ящичка с сигарами одну из самых дешевых, которые он курил по причине бережливости, кардинал подпалил ее при помощи спички и несколько раз по привычке подул на тлеющий край. Затем затянулся и с силой выпустил дым в потолок.
— Фазолино, — произнес он, не удостоив посетителя даже взглядом, — ты — идиот. Такое могло произойти только с законченным недоумком.
Фазолино стоял по другую сторону стола в позе кающегося грешника, который надеялся на отпущение грехов. Прошло несколько томительных минут молчания, дым неприятно бил ему в нос, и после довольно продолжительной паузы он наконец решился задать вопрос:
— Ваше преосвященство, что же мне теперь делать?
Тут государственный секретарь склонился к посетителю и своим знаменитым страшным шепотом сказал:
24
Всем и кождому (лат).