Тут же подскочили какие-то парни, стали спрашивать, подмигивая друг другу, о какой деревне идет речь, какой губернии и как это все происходило. Появлялись скептики, ставившие такую возможность под сомнение. Бабуля ввязывалась в яростный спор. После этого до самого выхода из зоопарка мы шли в сопровождении большой толпы. Каждый старался протиснуться поближе к бабуле, чтобы не пропустить ее комментариев. Зачем они пришли в зоопарк, многие уже забыли.
В цирке бабуля охнула, увидев, как артистка в блестящей юбочке с огромным шестом в руках шла по проволоке под самым куполом, балансируя и чуть не падая. Когда девушка была на полдороги, Марья Ивановна вдруг закричала во все горло:
– Неправда все это! Не верьте! Не может этого быть!
В цирке началось оживление. Эквилибристка качнулась, наклонилась на одну сторону и, балансируя шестом, с трудом выпрямилась. Ее внимание было теперь раздвоено, и я вздохнул с облегчением, когда она выскочила, наконец, на маленькую площадку, сбросила шест и поклонилась.
Все наши родные и знакомые быстро привыкли к бабуле как к неотъемлемой части нашей семьи. Она выучила несколько еврейских слов и, вылезая из-за стола, говорила с легким поклоном:
– Туда раба.
Кстати, ела она мало, и овсяный кисель был для нее пределом мечтаний, а когда я приносил домой бутылочку пива, бабуля пускалась в пляс, раздувая парусом свой аккуратненький передник.
Как-то справляли мы еврейский праздник. Пели еврейские песни, пели и русские. Бабуля была под хмельком и вошла в раж. В конце концов все постепенно отключились и она пела соло. Содержание ее песен было такое, что впору было плакать, – старинные русские песни о тяжкой крестьянской доле, о злодейках-разлучницах, о погостах и прочих грустных вещах. Но праздник был веселый, гости были настроены на мажор, и песни бабули воспринимали с юмором. После очередной песни о покойниках, раскрасневшийся Саша Бланк кричал:
– Бабуля, еще что-нибудь веселенькое, пожалуйста.
И бабуля начинала:
Однажды, уходя в церковь, бабуля сказала нам:
– Сегодня у нас особый день. Сегодня в церкви будут петь, кого за здравие, кого за упокой. Если хотите за здравие али за упокой души сродственников, скажите.
– Бабуля, а знакомых можно?
– Можно и знакомых.
– Тогда пусть батюшка отпоет нам за упокой троих наших знакомых: Атаси, Зуэйна и Насера.
– Господи, имена-то какие чудные. На-ко, запиши мне на бумажке. Я подам отцу дьякону, он по бумажке и отпоет. А свечку какую покупать, большую али маленькую?
– Большую, бабуля, мы дадим вам деньги.
Бабуля совсем было собралась уходить, но, посмотрев на наши лица, вдруг сказала:
– Учтите, если эти люди еще живые, начнут сохнуть, сохнуть и преставятся.
Дверь закрылась, мы прыснули, представив, как под колокольный звон дьякон огромной церкви на улице Пестеля будет басить:
– Рабов Божиих Атаси, Зуэйна и Насера – за упокой… – И хор дружно подхватит: "аминь".
Давно исчезли с политической арены президент и премьер Сирии, и я не знаю, "преставились" ли они или еще в дороге. А Насер… Как идет эта черная рамочка к вашему отлично сшитому серому костюму, полковник…
Конец эпопеи с бабулей был неожиданным и печальным. В один из ясных безоблачных дней вдруг грянул гром.
– Я должна вам что-то сказать, но вы будете смеяться.
– В чем дело, бабуля?
– Мне жить у вас ндравится, но я должна от вас уйтить.
– Как? Что вы, бабуля! Как же мы без вас? И в чем же дело, наконец?
– Я получила предложение и Хочу выттить замуж.
– Замуж?… Замуж? – Мы с Евой обалдело посмотрели друг на друга. Молодые, привлекательные девушки засыхают старыми девами, и вдруг морщинистая восьмидесятилетняя старушка, которую время уже начало изгибать дугой, получила предложение… выйти замуж. В этом безумном, безумном, безумном мире не соскучишься.
– За кого же, бабуля?
– Там за одного куманиста.
Куманиста? Черт, каких только сект не бывает у христиан! И баптисты, и адвентисты, и пятидесятники. Оказывается есть еще и куманисты.
– А кто они такие, бабуля? Что у них за вера?
– Господи! Куманистов-то не знаете! Побойтесь Бога! Да их же везде полным-полно, куда не сунься – везде куманисты.
– Коммунисты, коммунисты, наверное, бабуля? Да?
– Ну да, я же говорю, куманисты.
Кто бы мог подумать, что в их поселке вдруг овдовел какой-то древний дед, старый коммунист, и, судя по словам бабули, еще не промах во всех отношениях. Огород, корова и куры остались без присмотра. Дед срочно стал искать невесту, и всеволожские старушки вступили в конкуренцию. Наша бабуля получила предложение. С юных лет живущая в чужих домах, она мечтала о своем маленьком хозяйстве, и сейчас мечта ее готова была осуществиться. При этом ее одновременно привлекало и пугало то, что "куманист" был здоровым "бугаем" и что он обязательно будет "приставать". Она посоветовалась с гинекологом, и врач сказала, что начинать половую жизнь в этом возрасте вредно. Тем не менее, поколебавшись, бабуля открыла нам душу и ушла навстречу своей судьбе.
Но судьба не улыбнулась Марье Ивановне. Перевозя дрова к своему дому, дед забрался на самый верх переполненного грузовика. На крутом вираже дрова поползли и дед свалился вниз. Одним куманистом стало меньше.
Бабуля не успела выйти замуж. К нам она тоже не вернулась.
11
Постепенно допросы снова стали напряженными. Я вдруг заметил, что Кислых перестал точно записывать мои показания. Началось с мелких неточностей, и я, скрипя зубами, пропускал их. Неудобно как-то поправлять человека, который каждое утро передает приветы от Евы, справляется, как мое здоровье, тепло ли в камере и получил ли я таблетки от печени. От этого человека зависит во многом не только мой будущий срок, но и окажется ли Ева безработной с ребенком на руках.
Кончились времена, когда в конце протокола допроса я писал положенный стандарт: "Протокол допроса мною прочитан. Записан правильно. Дополнений и исправлений не имею". Я начал вносить исправления, и мы оба обязаны были их подписать. После протокола теперь шел длинный ряд моих дополнений и комментариев, как меня понимать. В святой наивности я верил, что ничего страшного здесь не происходит. Зачем же писать слово "сборище", когда я говорю "собрание", ведь в русском языке первое из них несет явно пренебрежительно-отрицательный оттенок, в то время как второе – положительно-нейтрально. Святая наивность… Все шло по плану. И по этому плану начиналась вторая стадия. Теперь уже фактов было мало, теперь шла война оценок. Волка, попавшего в оцепление красных флажков, надо было загнать в определенное заранее место – под выстрел охотника.
Вновь начались разговоры о сердечном раскаянии и о цене, которую заплатят не торопящиеся раскаиваться. Однажды Кислых зачитал мне с листочка цитату из чьих-то показаний. Организация определялась там как националистическо-террористическая, а ее цель – подрыв и ослабление существующего в СССР строя.
– Это – честная и искренняя оценка человека, который осознал свои ошибки, полностью раскаялся и помогает следствию своими честными показаниями, – начал Кислых, по привычке выходя из-за стола. – Вот вы спрашиваете меня, почему мы придаем такое значение вашему процессу. Вы действительно не взорвали ни одного эшелона. Но, я скажу вам прямо, Гиля Израилевич: то, что вы наделали, гораздо страшнее. Откровенно говоря, лучше бы вы взорвали два эшелона. Возьмите, например, программный документ вашей организации "Наши задачи". Разве это не план создания массовой антисоветской сионистской партии для борьбы против существующего в СССР строя с опорой на зарубежную империалистическую базу?