— Я же не сказал, что не пойду.
— Как хочешь, — повторил Петрович, — не думаю, что без тебя мы не доберемся до места.
Проводник недолго потоптался на месте и, приняв решение, спустился на ступеньку, оглянулся и сказал:
— Правильно. Пусть они нас боятся. Кого встретим, того вздрючим. Так, командир?
— Взрослеешь, брат, — усмехнулся в ответ Петрович, и ладонью, мягко, подтолкнул меня следом за сталкером.
Мы преодолели два этажа, следуя за отпечатками трехпалых лап, и остановились перед пустым входом на восьмой этаж. Дверь валялась под узкой лестничной площадкой, изломанная, как лист картона. Проводник выключил фонарь, к чему-то приглядываясь. В проёме мелькали далекие, еле различимые огоньки, разных цветов, мигающие, они, казалось, парили в воздухе, похожие на лесных светляков, если, конечно, насекомые вырастают до размеров гандбольного мяча. Белыч снова включил свет и осторожно пошел вперед.
Сразу за герметизирующим порогом начинался уже привычный коридор шлюза, он тянулся на десять шагов вглубь, после чего обрывался. Дальности диодного фонаря хватило, чтобы разглядеть у противоположной стены такой же короткий обрубок шлюза, выводивший к новому спуску. Метров двадцать предстояло пройти по усыпанному крупными стеклянными осколками полу.
Мы с Белычем, высунувшись с разных сторон за край разрушенного шлюза, осмотрели окрестности.
Привидевшиеся нам огни оказались цветками какого-то разросшегося растения — его заросли виднелись и справа и слева от нас. До ближайших можно было — при большом желании — дотянуться руками. Цветки, похожие на гигантские одуванчики, даже не цветки, а непонятные образования на тычинках, растущих из мясистых чаш, сильно напоминающих отлитые из чугуна декоративные мусорные урны. Под ними едва заметно глазу колыхались длинные листья, почти как у алоэ, но все-таки больше похожие на осьминожьи щупальца. С нескольких, сломанных, повисших безжизненными плетями, текли скупые капли красноватого сока.
Под потолком висели квадратные плафоны светильников, тянулись металлические трубы поливочной системы, оснащенные спринклерами, или дренчерами, или черт знает, как эта фигня у огородников называется.
Оранжерея, что ли?
Чем, учитывая специфику заведения, они здесь занимались? На ромашках гадали — «любит, не любит»?
Белыч потянул меня за рукав. Под кустом с его стороны лежала трехпалая гниющая лапа.
— Хм… — раздалось над головой тихое покашливание Петровича, — я вообще-то не биолог, и тем более не ботаник, но сдается мне, что розочки плотоядные.
— Как росянка? — я слышал краем уха о настоящих плотоядных растениях, жрущих насекомых.
— Долбанувшаяся росянка, жрущая трехпалых мутантов, — добавил Белыч.
Ближайшие к нам растения начали проявлять беспокойство. Листья зашевелились быстрее, один из них осторожно, огибая битое стекло, пополз по полу к шлюзу.
— Валим! — коротко скомандовал Корень.
Преодолеть двадцать шагов бегом, даже нагруженным не очень легкой поклажей — пять секунд. Мы уложились в это время, я чуть отстал — все еще не восстановился и пару раз подскользнулся на стекле. Запрыгивая на площадку шлюза, оглянулся: над цветными огоньками колыхался целый лес листьев-щупалец, разбуженных нашим спуртом, шарящих по потолку и стенам. Некоторые из них уже добрались до того места, откуда мы только что сбежали.
Белыч с разбегу открыл перед нами выход, а Петрович заметил моё отставание и мощным рывком выдернул меня из шлюза. Дверь захлопнулась.
Хоть забег получился недолгим и совсем не быстрым, дышали все тяжело, Петрович даже присел на корточки, держась за поручень.
— Вы видели, — спросил я, когда немножко отдышался, — как листья встопорщились?
— Листья? — хмыкнул Белыч. — Как обратно пойдем? Без огнемета здесь делать нечего.
— Шланг есть, — напомнил Корень. — Метров десять еще. Такой фейерверк сделаем, что всю эту трявянистую гадость потом можно будет совком собирать, ага!
— Белыч, эта дрянь твоего четырехлапого страуса не всего сожрала. Ногу, наверное, для тебя оставила? — Моя простая мысль почему-то вызвала сначала натянутые улыбки у спутников, а потом мы расхохотались все втроём.
— Воды дайте, — успокоившись, попросил Петрович.
После Петровича к бутылке присосался Белыч, потом протянул её мне. Я хотел отказаться, но Корень настоял, убедительно прочитал короткую лекцию о кровеобразовании и напоследок сообщил, что для восстановления потерянной крови жидкости нужно пить не сколько хочешь, а сколько можешь.
Девятый этаж встретил нас запахом застарелого пожара, еще одним лопнувшим шлюзом, потеками горелого пластика с потолка и грязными лужами на черном плиточном полу. Белыч поковырял в одной из луж подвернувшейся под руку железякой, перебаламутил её, подняв со дна облако сажи, провел фонарем из края в край по поверхности блестящей воды. У самой стены лужа, казалось, поднималась вертикально и исчезала в молниеподобном разломе бетонной стены. Недалеко обнаружилось еще пара трещин, сквозь которые тоже сочилась вода. Почти в центре левого крыла в полу зияла дыра, провалившиеся плиты перекрытия уходили на десятый этаж.
— Я думаю, здесь что-то взорвалось. — Бесстрастно констатировал Петрович.
— И не единожды, — добавил Белыч, пальцем показывая направо от бывшего шлюза.
Мы посмотрели в указанном направлении. За валом обуглившегося мусора разрушения были колоссальны! Там не только провалился пол, там и потолок вспучился вверх, сквозь щели в нем свисали белесые корни нынешних обитателей оранжереи. Перекрученная узлами арматура, местами сплавившаяся в невероятные фигуры, кое-как держала на весу тяжелые плиты. Стены двухметровой толщины частично обсыпались, кое-где в прорехи проглядывала скальная порода. Негорючий утеплитель, заложенный в тело стены — я так и не понял, зачем он нужен на глубине сорока метров — торчал во все стороны неопрятными кусками, напоминавшими грязную банную мочалку.
— Занятные игрушки были у господина Колчина, — Корень вспомнил хозяина директорского кабинета. — Другой бы денежки отмывал, взятки брал, результаты исследований налево продавал, а у этого все в дело! Нужны растения, жрущие все подряд — пожалуйста, маленькая атомная бомба — нате вам, четырехлапый страус — с превеликим удовольствием, киска с акульей пастью — да подавитесь! Хороший, видать, человек был, ага?
— Страус с ромашками мог и без академика здесь появиться.
— Вот Белыч, за что не люблю я вашего брата журналиста — так это за отсутствие мозгов! Журналист и мозг — вещи не совместимые в принципе, в силу естественного отбора, — бескомпромиссно заявил Корень. — Как только у кого в этом цеху заводятся мозги, все, считай, для журналистики человек утерян навсегда.
— Обидные слова говоришь, брат.
— Какие? Обидные? — Петрович рассмеялся. — Как ты можешь делать какие-то выводы, не обладая достаточной информацией? Сначала сообщим новость, а потом будем придумывать — о чем она, ага? Как это все могло появиться без академика? Ты где-то на поверхности видел что-то похожее? От грязи завелось, как мыши у Парацельса? Они ещё пару лет назад здесь эксперименты проводили. Здание почти герметично. На верхних этажах такая дрянь не водится. Не надо быть Мичуриным или Менделем, чтобы понимать, что за этот срок такие твари сами появиться здесь не могли.
— Я ж не знал, что всего два года прошло.
— А я и говорю, что для «подумать» — у журналистов мозгов нет! Посуди сам — пусть они здесь с самого восемьдесят шестого года? Ага? Тридцать лет. Пусть двадцать или десять. Что, по-твоему, они все это время жрали? Друг друга? Тогда за это время должен был остаться только один. Как Маклауд.
— А что они жрали два года?
Мне порядком надоел этот бессмысленный спор, возникший на пустом месте, я спрыгнул на пол и направился осмотреть выход, более не вслушиваясь в шипящую пикировку. Они друг другу что-то доказывали, а мне было все равно — причастен ли член-корреспондент к появлению монструозных химер и есть ли у журналистов мозги? Какая разница! Могли бы это выяснять и в более подходящей обстановке.