- Евфросиния она была, Илья Николаевич. Дались же вам всем княжеские доспехи... Володя вот пошутил давеча - из вас, мол, к весне отличный князь получится, - теперь вы... А я - Анна Ильинична.
- Ну, будем надеяться, и Владимир Антонович у нас не Игорь... - смутился Ульянов, слова "и надолго не пропадет" на вольный воздух не пошли.
- На самом деле, он как раз Игорь. Да, вы же не знаете. - На морозе ее голос звучал особенно звонко и чисто. - Он - уральского горного магната Акинфиева внук незаконный, Владимир - это уже из приюта имя. Дед его зимой на улицу выкинул, как щенка, когда родители умерли...
Ульянов передернулся под теплым зимним бушлатом. Подавился морозным воздухом. Приоткрыл рот.
- Анна Ильинична... вы понимаете, что он может и не вернуться... оттуда? - указал заледеневшим подбородком в сторону города.
- Тогда и мне не жить, - просто, легко, без всякой позы ответила она, обернувшись на четверть, не отводя взгляда от горизонта.
Ульянов поверил сразу. По себе знал эту звенящую легкость. Сходит с рельс поезд с беженцами с юга, и нет у тебя больше ни жены, ни детей. Ульянов, получив известия, стреляться пытался. Зайцев не дал, - выбил пистолет табуретом, руку сломал. Потом держали на пару с Бергом, поили водкой...
Главное, ведь и мысли отдельной не было - с собой покончить. Просто естественный такой жест, - как документ переложить в нужную папку, приставить стул к столу. Если бы не потянулся по привычке за оружием, то, наверное, как-то бы умер даже и сам. От разрыва сердца, скорей всего. А тут перехватили и откачали.
Ничего он не мог, даже за руку ее взять, только склонил голову, касаясь пышной чернобурки воротника, обмирая от запаха роз, пудры и еще чего-то женского, теплого, потаенного. Дыхание превращало в капли бриллиантовую пыль.
На востоке неслышно грохнуло. Звук не докатился, но воображение его добавило, когда до неба поднялось сразу несколько факелов подряд. Огненные столбы вознеслись и опали.
- Что это? - испуганно отшатнулась назад Анна. Ульянов ее поймал за плечи, сходя с ума от близости и недоступности. Пора было прекращать сцену.
- Вот, Анна Ильинична, все и началось.
Слух о том, что рванули главные топливные склады, а потому ни света, ни хлеба, - пекарни же встали! - больше не дадут никогда, был абсурдным, но, возможно, именно благодаря абсурдности пошел очень хорошо. Слух о том, что рванули большие продуктовые склады, и что там, несмотря на взрыв и пожар, еще можно много чем поживиться, пошел еще лучше, а дым оказался хорошим ориентиром. Конечно, полиция и жандармерия к месту пожара никого не пропускали... вернее, пытались. Конечно, им пришлось послать за подкреплениями. Конечно, второй взрыв случился крайне не вовремя. Как и сообщение о том, что рабочие мехмастерских заняли грузовую часть Витебского вокзала... оказавшееся сначала ложным, а уж потом, после явления полиции и некоторой стрельбы, правдивым. Самоисполняющееся пророчество, так сказать. А вот слухи, а верней, не слухи, а совершенно точные сведения о том, что департамент полиции по такому случаю почти не охраняется, а все, кого можно было бы вызвать, размазаны по городу, как сажа по локомотиву, а жандармы на помощь не поторопятся, потому что, во-первых, заняты, а во-вторых, из давнего антагонизма... повлекли за собой последствия еще менее утешительные. Ибо даже среди самых отчаянных налетчиков мало кто любил лезть на стволы, - а вот взять псов тепленькими, без риска, да раз и навсегда похоронить, да всю их бухгалтерию пожечь, да поживиться всем - от стволов до штевки, а, ежели фарт будет, еще и на склады наводку взять, - это дело живое и с огоньком.
Ну, а приказ губернатора о переселении гражданских лиц в районы "наиболее удобные к снабжению" и вовсе был настоящим, только не был подписан еще к исполнению. Но по всему городу, а в рабочих кварталах - особо, очень уж хорошо представляли себе и эти удобства, и это снабжение, а главное - то, что оторвут, выселят, вытолкнут из уже как-то обжитого, обогретого, налаженного, пригонят куда попало, в пустые вымерзшие дома... и сам ломиться воевать против этого не пойдешь, толку-то? Но если в мехмастерских уже стреляют, да и вообще? А рядом - толковые люди, которые как раз вот то немногое, что есть, сами же с вами и обустраивали... У них уже и планы, и связь. Примерно у четверти выживших мужчин - военный опыт.
Город не взорвался. Город начал медленно подниматься, как тесто в квашне, как каша в волшебном горшочке, потихоньку заполняя улицы. Город сильно отличался от всех прочих мест, где случались такие вещи, тем, что стрельбой здесь нельзя уже было напугать почти никого.
- Керосин! Керосин!..
Хорошая вещь - конспиративная кличка. Бежит по улице человек, кричит себе. На всю улицу. Люди подумают - сгорело еще что-нибудь. Спасибо, если никто не вспомнит, что некий Керосин - в розыске с 2007 года, с убийства председателя Совета министров. Реформатский ненавидел эти собачьи прозвища, старался не пользоваться.
- Что? - спросил он сквозь зубы, когда у подъезда его догнал растрепанный парнишка.
- Мазурики полицию осадили, подожгли! Нам чего?
Андрей Ефремович на пару секунд замялся, решая. Взглянул вперед. Вдоль по улице метелица метет, а за ней погром по Питеру идет. Еще только час дня. Нам бы хоть до рассвета продержаться, город не выпустить из рук.
- Бить, - пожал он плечами. - Но сначала - то что по графику, полиция подождет.
К вечеру доложат: управление разграбили, архивы сожгли, большая часть персонала разбежалась, директор департамента застрелился.
Андрей Ефремович мельком пожалел: те, что остались оборонять здание, наверняка из лучших были. Побочные потери. Господин председатель Совета министров тоже когда-то оказался такой побочной потерей: заговорщик, но не главный в заговоре; главным был император Михаил Третий... Они не знали. В комитете после акта спорили до скрежета зубовного, до драки. Канонир, помнится, криком кричал, что бить нужно было по кукле, по знамени, по государю. И что сейчас он все исправит. Пятилетнего наследника посреди войны самодержцем не назначит даже нынешняя кастрированная Дума - обойдемся малой кровью. Большинство - и сам Реформатский - было против: Царя-мученика только не хватало! И прыжков вокруг регентства...
В этом городе еще будет много мучеников, и незаслуженных в том числе, как и незаслуженно забытых героев. Революция, - а это, происходящее вокруг, было первой настоящей революцией в России, не переворотом, не политической подтасовкой властей, не дележом титула главаря промеж бандитов, - развивается по законам жанра. Господина Анисимова забудут еще до заката. Господина Лихарева похоронили уже трижды за день - в боях на Витебском и Финляндском вокзалах, потом у полицейского склада оружия: подорвал и погиб. Впрочем, он все равно воскреснет и будет жить вечно. В памяти, гхм, народной. А пока что он отдает приказы, десятки приказов - по телефону, через посыльных, лично членам Комитета, в который входит.
Хорошо, что есть несколько легковых машин - на них пока хватает топлива. Нужно быть везде. До завтрашнего утра нужно быть везде, а после завтрашнего утра нужно быть в здравом уме, с боевым настроем, с желанием драться. Помнить наперечет все ресурсы, все возможности, весь потенциал, который можно противопоставить новой власти. Противопоставить - или объединить. Предварительно все разграничено, но завтра в полдень будет настоящее сражение за этот город. А сейчас... как это называют на фронте? Артподготовка?
Три телефона наперебой захлебываются звоном. Пока работают - рукотворное счастье, телефонный узел тихо взяли под утро, еще до взрывов. Виктория Павловна управляет ими, гекатонхейрам подобна, а место вчерашнего хозяина этих апартаментов пустует.
- Его губернатор вызвал.
В городе стояли столбы дыма, за окнами порой резко щелкало... если слышно, значит, почти рядом с Таврическим; надо же, едва не половину наличных сил стянули на охрану складов, звонили телефоны, бегали люди - "сорок тысяч одних курьеров", - ругался начальник канцелярии, все срочно в посыльные записались... никто ничего не понимал, а Петру Константиновичу приспичило отыскать не доехавший до места назначения вычислительный центр.