В офицерской столовой оказалось - нет света. Щит постигла некая неприятность, судя по начищенным лампам наготове - не первая, не последняя. От живого огня уют, домашнее милое изящество, основательность некочевого быта - и к месту были платье, уложенные уже не по-дорожному волосы. По пути Анна заметила: полк вскипает, словно котел с похлебкой, бурлит и плещется. Осмысленное, целесообразное муравьиное кишение успокаивало, забавляло, тревожило, как предпраздничная суета на улицах в прежние зимы. После отключенного уличного освещения в Петербурге полк сиял, сверкал, блистал рождественской ярмаркой.
- Я чем-то обидел ваших дам? - спросил владетельный князь после ужина обильного, горячего, но небогатого: каша с маслом да чай с хлебом и патокой. - Простите, если что, - мы тут... одичали изрядно.
- Не вы, Илья Николаевич... - Анна покусала губу, рассказала и о Лельке, и больше - о Марго, невесте брата-офицера. - Им трудно, понимаете?
Как тут объяснишь, что это, когда на каждый силуэт, на каждого краем глаза замеченного человека в форме сердце екает...
Слово за слово - и разговорились, о себе, о прошлом и настоящем. За беседой никакой мороз оказался не страшен, и Анна пошла посмотреть, как разгружают продовольствие, как грузят снаряды, как разворачивается и заново сворачивается хитроумный стрелковый комплекс, похожий на приляпанные поверх тягача соты, как устроен изнутри вагончик походного госпиталя - а все это жило, отдавало честь господину подполковнику, рапортовало, получало приказы, задавало вопросы. Муравейник противу всех законов биологии вертелся вокруг главного усатого муравья - большого, деловитого, внимательного к мелочам и людям.
Так едва не до полуночи гуляла - и гуляла бы и дальше, интересно ведь, и с новым человеком поговорить после питерского зимнего заточения в радость, и надо же с ним подружиться; господин подполковник поглядел на часы, опешил, проводил к казарме. Раскланялся, руку на прощание поцеловал. Краса и гордость русской армии, право слово.
Марк полагал, что дразнить платонически влюбленного в недостижимый предмет чувств молодого человека юным Вертером пошло и неоригинально; его все равно дразнили - и поскольку уж полночь близилась, а Аня так и не пожаловала, der junge Werther пребывал в легком раздражении, которое принимали за ревность. Сидели у него в комнате, завернувшись в принесенные с собой одеяла, при свечах.
- Как при Николае... - вздохнула Лелька.
- При первом, втором или третьем?
- С-с-т-очки зрения с-состояния властных с-структур разницы нет, - пожал плечами Андрей.
- Да вообще одно и то же. Царь Николай Среднестатистический! - Марк с трудом удержался, чтоб не передразнить "с-средне-с-статис-ст-ический". Он не знал, что труднее, идти рядом с Андреем или слушать его. Спотыкаешься и неловко в обоих случаях.
- Соборный!..
- Точно. Он. Держим форму со всеми финтифлюшками до посинения, вгоняем страну в... гангрену, а потом пытаемся лечить ее силой духа и благодати. А потом картинно помираем, оставляя живых разбираться со всем этим.
- М-михаил не годится...
- Он не среднестатистический. Он нерепрезентативно хреновый царь. В кривую не влезает, - пояснил Марк.
- Вот его кривая и не вывезла... - задумчиво сказала Марго. Компания слегка запнулась, словно не сразу узнавая голос: девушка говорила крайне редко, и при том настолько естественно справлялась со всеми житейскими надобностями без единого слова, что становилось ясно: не она много молчит, остальные слишком болтают.
- Тут бы кривая никого не вывезла! - решительно заявила Лёлька. - Тут хоть ангелы с небес явись, как Жанне, не помогло бы. Нельзя было нам воевать. Все и так едва стояло, а тряхнули - так посыпалось. Ведь это мы сейчас как рай вспоминаем, а я помню отец по вечерам новости смотреть не мог - Викжель всеобщую забастовку объявляет, гортранспорт поддерживает, кризис финансовый, области целые... вставал, уходил, и потом за чаем ругался, что все идет коту под хвост.
- Ну его, этого Михаила, - поморщился Саша. - Все равно он умер.
- Откуда ты знаешь? - Лелька возвышалась над Марго как валькирия над феей.
- Он же в Москве застрелился?
- На самом деле его расстреляли, - уточнил Марк. - Анархисты. Взяли в заложники, а их послали подальше вместе с ним...
- Ты там был? - из вредности спросила Лелька.
- Владимир Антонович был. - молодой человек воззвал к высшему авторитету и показал спорщице язык. а потом высказал то, что было на уме у всех с самого прибытия к военным: - Зачем он, кстати, сейчас в Петербурге остался?
Андрей выразительно хмыкнул.
- Ты не охай, ты объясни.
- В Мос-скве каши не с-сварить было. Дураки. Болото. С-самоубийцы. И ст-трелять смыс-сла нет. Террор - это рычаг. Точки опоры нет, рычаг бес-сполезен. У нас не так.
Подумал и добавил:
- Ане не говорите.
- Ты мне раньше сказать не мог? - возмутился Марк и немедленно обнаружил, что его разглядывают как особо редкий экземпляр ископаемой окаменелости, причем Марго опять не нужны слова, чтобы изобразить губами, глазами и даже обернутой вокруг головы косой "а ты не знал?". - Я только про черный рынок...
- Ты... ты что, не видел, какой он из Москвы тогда приехал? - изумленно спросила Лёлька. - Ранить-то кого угодно могло, но руки-то? Ты на руки смотрел?
Стыдно было сознаваться - нет, не видел, не понимал, не замечал, словно в жару или бреду. Тогда мир влепил расстрельным залпом, страхом смерти и чувством беспомощности: болел Илья Андреевич, нельзя было помочь ни ему, ни Ане, а потом вернулся Рыжий и все встало на свои места. Марк не думал, какой приехал, думал, что Владимир Антонович сможет сделать.
Сейчас словно стакан кипятка залпом проглотил: почему я не знал? Марк не сидел бы здесь как барышня, как эти унылые упадочники. Квелые, как будто у них еще "желтуха" не кончилась.
- Я бы... я...
- Ты - вылитый Миша Болотов. И тебя так же тупо застрелили бы на первой баррикаде!
- Я кто?
- Персонаж один. Молодой, лопоухий и романтический, прямо как ты.
- Не читал я ваших персонажей. Но ведь в прошлом веке же сработало! Заставили! Семенов, Спиридонова, Савинков наконец...
- Которого ты не читал?
- Но делать что-то надо?!
- Тебе не надо. - твердо сказал Андрей. - Я думаю, так с-совсем никому не надо. Владимир - взрослый, с-старше всех. Он за с-себя реш-шил, как реш-шил. А других, видиш-шь, не з-зовет.
- Вз-вз-взрослый! - передразнил Марк. - А ты для сандружины был не маленький? А Саня Павловский для фронта? - перехватил укоризненный взгляд Лельки, положившей руку подруге на плечо, и решил не злоупотреблять конкретикой. - Для террора мы слишком молоды, да? Пусть другие... чистят, так?
Саша, молча колупавший заусенцы на ногтях, повернулся и Марку показалось, что сейчас его будут бить в очередной раз, и, может, даже не в шутку.
- Давайте ложиться спать, - нервно попросила Лелька. - Поздно ведь уже?
- Давайте... - согласилась Марго. - А то Аня подумает, что это она нас тут без сна продержала.
- Не подумаю, - ответила Аня от двери. - Вы и без повода за разговорами всю ночь просидите.
И не спросишь теперь, когда вошла и что слышала.
- Нагулялась со своим генералом? - спросил Марк.
- Саша, подай-ка мне подушку...
От дамы сердца веяло ледяным уличным морозом и беспощадностью. Все-таки будут бить, с удовольствием подумал бывший студент. Не ошибся.
Еще было совершенно темно. Ветер стих к полуночи, с тех пор холодало. Последняя влага вымораживалась легкой бриллиантовой взвесью. Она парила в воздухе, красота в свете фонарей была невероятная. Вдоль казармы на пригорке, в которой поселили гостей, неспешно плыла осыпанная сияющей пылью темная фигурка. Женщина то и дело привставала на цыпочки, глядела на восток, в еще не взломанную темноту.
- Вы - как Ярославна. Анна Ярославна. Ждете своего князя?