Истребитель, соскребывая капли половинкой мыльницы со своей смугло-коричневой обвисавшей кожи, как будто он был в костюме, сказал мне виновато:
- Видно, я не смогу с тобой больше, Моряк. Раньше я все проверял по тебе, какой я. А ты было исчез, вот я и испортился.
- Был в плаванье.
- И еще здоровше стал, дай Бог тебе здоровья! Эх, и отпарил ты меня... Я как в белье переоделся! У нас в эскадрилье давали такое мягкое белье. Хоть в ухо закладывай вместо ваты. Я был молодой, здоровый, что ты. Во мне было 110 кг веса. Ей-богу, не вру.
- Вообще чувствуется, что ты был другой.
- Берия изменил мне комплекцию.
- Сидел?
- Нет, повезло.
Истребитель сказал, что он летал на тяжелых бомбардировщиках. Война кончалась, объектов бомбить оставалось мало, а бомб полагалось брать полный комплект. Садиться с ними опасно, он молодой пилот. На людей, хоть бы и немцы, тоже бросать жалко. Вот и начал в море метать, избавляться от них так. В самолете три человека, получилась вражеская группа. Совершенно случайно оказался следователем бывший инструктор из летного училища, знакомый по Испании. Месяц-полтора пытал он, не поднимая глаз, - и все же спас. После этого стал весить 78. Как отрубило - другая комплекция.
- Лучше быть худым, чем толстым.
- Ох, не говори! Как не с собой ходишь. У меня жена моложе на 21 год. Я ее боюсь, тяжело мне. Мне кажется, что тот, кем я был, скоро помрет. Как думаешь, останусь тогда жить?
Странный вопрос! Я не знал, что ответить.
- Я бы еще хотел пожить, - сказал он.
Истребитель напоминал одного летчика, асса, с которым я ехал в поезде "Россия". Этой схожестью он и подкупал, я мирился с таким напарником. На самом деле, схожести между ним и ассом не было никакой. Уж, наверное, асс, замечательный пилот, не занимался бы бесцельным бомбометанием, как Истребитель. Получал бы медали и ордена, проигрывал в карты и получал новые. После Истребителя я не буду себя связывать никем, как и Единоличник. Мы еще побывали раз в парилке, а после обработали один другого на бетонной лаве, макая веники то в кипяток, то в холодную воду. Истребитель начал собираться: каждое утро он принимал бокал сухого вина на бульваре Шевченко и не изменял этой традиции.
В раздевалке наступил продолжительный отдых. Незначительные старики изучали свои членики после парной и мочалки: "У меня показывает полпятого." - "А у меня "полшестого!" - так они сверяли часы. Этому способствовал Прораб, который красовался с возбужденным членом в открытом окне раздевалки, напротив женского общежития. Дружки следили со смехом за эффектом, который он производил среди студенток и матерей-одиночек. Мне был противен Прораб и своей физиологией. Голый, он словно не имел примет телосложения, был как-то неладно, не по-людски скроен. Тренер Чагулов учил насчет таких: не медлить, строить бой на одном ударе. Чтоб не раздражать себя, переключился на мнимого еврея, который уже одевался, стоя на смятой простыне. Оттого, что Соломон стоял на скамейке, казалось, что он побольше, чем есть. Вот он надевает чересчур короткие штаны, я мог их представить на нем только по колено. А он влез, вместился, даже пятки скрылись. И так со всем остальным.
Мнимый Соломон не поддерживал похабные разговоры незначительных стариков. Одеваясь, он постепенно переломил их внимание, сосредоточив на тяжелейшем положении лиц еврейской национальности в БССР.
- Вчера у одного старика отобрали бутылку водки. Просто за то, что еврей... Знаете, куда сейчас вынесли водочный отдел на Червякова?
- За пристройку, там милиция теперь дежурит.
- Так он вылез из очереди с бутылкой. Все пуговицы ободрали... Стал у забора помочиться, а они наскочили и отобрали... Как плакал старик! проговорил мнимый еврей, всовывая ногу в детский ботиночек. - Ладно б отобрали, чтоб выпить. Просто разбили о камень.
- Какую бутылку?
- Белую, полную. Притом, взяла, падла, с наценкой за новую пробку с винтиком.
- О-е-ей!
- А с кем будешь спорить? Кому докажешь, если еврей?
Незначительные старики жалостливо завздыхали. Сами по себе евреи их мало занимали. Козни против них они воспринимали терпимо: начальство знает, как себя с ними вести. Но пример с разбитой бутылкой невольно задел их за живое.
- А что это за старик, Соломон? Мы его знаем?
- Так вы его знаете, - ответил Соломон. - Это я стою перед вами.
Старики удрученно стихли.
Тут Прораб, придя в себя после кайфа и видя, что мнимый еврей опять собрал аудиторию, не преминул подойти.
- Соломон, опять брешешь, что жид?
- Нет, я еврей, - живо откликнулся тот. - В паспорте написано, что я еврей с 1895 года.
- Покажь паспорт.
- Зачем я его буду в баню носить? Сейчас таким старикам, как я, вообще не меняют утерянных паспортов... - Он посмотрел на незначительных стариков, те согласно закивали. - А я этот паспорт еще знаешь когда получил? У нас в местечке за Мухавцом, когда Польшу в сороковом с немцами делили, гарнизон конной жандармерии стоял. Приходят к нам, спрашивают так: "Не желаете, панове, под нами жить?" Вот как они хотели хитро нас изничтожить! Тогда Сара моя, Наум и я ответили: "Как же мы можем под вами жить, если мы евреи?" Тогда они наши белорусские паспорта отделили: "Извините, не разобрались, что вы евреи. У нас в Польше только жиды".
- Опять врешь! Если б вы за Мухавцом оказались, где кордон сразу перекрыли, так и остались бы там... Что ты всем голову морочишь? Я сам оттуда, поляк, хоть и белорусский... Да если б ты только пасть разявил, что евреем хочешь стать, тебя б сразу через трубу пустили! - засмеялся Прораб. И в паспорт не посмотрели б, какой ты Соломон...
Мнимый еврей был единственным из стариков, кто не боялся и открыто презирал Прораба. Я не помню ни раза, чтоб Соломон проигрывал ему спор. Даже сейчас, когда Прораб явно уличил Соломона во вранье, тот и не думал сдаваться:
- Почему ж ты тогда называешь меня "Соломон"?
- Да я смеюсь над тобой. А как же еще?
- Посмеешься и назовешь. А другой назовет и поверит. Вот и суди, кто из нас посмеется последним: я или ты?
Соломон направился к выходу, кивнув банщику. Банщик не одобрял чудачества мнимого еврея, но относился к нему уважительно, как к постоянному клиенту лазни. Прораб же только покрутил головой, не понимая этого зловредного старика, который не только выдумал, что он еврей, но еще видел в этом какую-то выгоду, как самый настоящий Соломон. Я тоже не раз ломал голову из-за мнимого еврея. Я допускал, что кто-либо из евреев сделал Соломону добро. Или через каких-либо родственников своих породнился с евреями. Вот он и заступался за них таким вот образом. Возможно и то, что Соломон, выдавая себя за еврея, приобретал какое-то приключение, вроде идеи, разнообразившее его жизнь.
Прораб махнул мастеровым: айда в парную! Мне надо было побриться, я пошел за ними. В моечной Прораб задержался возле Единоличника. Тот открыл холодные краны и жонглировал тазиками: один наполнял, другой опрокидывал на себя. Это был кайф Единоличника: окатывать себя напоследок ледяной водой. Прораб мог подстроить каверзу Единоличнику: подсунуть, к примеру, тазик с кипятком. Единоличник, пребывая в кайфе, был беззащитен. Я испытал знакомое неудобство от вопроса: вмешаюсь или останусь в стороне? Мне ничего не стоило разделаться с Прорабом. Вряд ли и мастеровые ему б помогли. Тогда Прораб, который меня обходил, угадывая неприязнь, сразу поймет, отчего я вступился за Единоличника. Придется менять баню, восстанавливать инкогнито.
Прораб вроде и не собирался трогать Единоличника. Просто стоял и смотрел на него, раздваиваясь между ненавистью и восхищением:
- Уж как давили, а какая сила в них!..
- Пошли, Леха, не успеем.
- Батька мой уйму пострелял их...
- Пошли, надоело... - тянули мастеровые.
Прораб дал себя увести, а для меня повис невыясненным вопрос: как бы я поступил, обернись все иначе?
Вскоре лазню закрыли на ремонт. Я поменял ее на другую баню на улице Хмельницкого. Там мне все-таки пришлось вступиться за Единоличника. Случилось это лет через 5-6. Прежние банные традиции умерли. Старикам отпускали какой-то час для мытья, а в парилке властвовало новое поколение. Горячий пар стали использовать, как наркотическое средство, усиливая его действие всякими ухищрениями. Выйдя как-то из парилки, я признал в немощном, исхудавшем до костей старике с трясущейся губой Единоличника. Тот сидел на лаве с тазиком, который ему кто-то наполнил горячей водой. Но этим богатством Единоличник не мог воспользоваться. Мне было больно видеть его таким, способным вызвать только брезгливость. Зачем он приходил сюда, уже не в состоянии себя помыть? Уговаривал себя помочь старику и не мог решиться. Вдруг, меня опередив, к Единоличнику подошел долговязый костлявый субъект, еще не парившийся и не совсем трезвый: "Ложись, дед, на рельсы, сейчас я по тебе проеду!" - крикнул он насмешливо в ухо старику. Единоличник принялся послушно укладываться на бетонной лаве. Пытался разогнуть ноги, скованные в коленных чашечках. Никак ему не удавалось лечь. Только болтался от напрасных усилий фиолетовый мешочек, да тряслись руки, судорожно цеплявшиеся за края скамьи. Субъект, наблюдая за стариком, пооткровенничал со мной: "Сейчас марафет наведу на марамоя, заречется в баню ходить". Я понял по его лицу, что мысль помучить беспомощного еврея влетела ему случайно в башку, как похмельная блажь. Тогда я сказал, коснувшись плеча субъекта, по-дружески так: "Зачем тебе? Потом сам будешь жалеть", - и субъект, помолчав, рассудил вслух: "Верно, старик что дитя малое. Тоже ведь хочет погреться", - и без всякой брезгливости отмыл Единоличника. Зайдя в моечную еще раз, я увидел, что Единоличник сидит, ожив от горячей воды, свободно двигает ногами. Знакомо выкатив каплями печальные глаза, он сказал своему благодетелю: "Молодой человек! Вы вернули мне годик жизни!" Этими словами Единоличник окончательно умаслил субъекта. Тот осмотрел веник старика: "Таким веником, дед, как кулаком бьешь!" - и показал свой: "Идем, я еще годик прибавлю". Он повел старика в парную, а я подумал, как немного понадобилось, чтоб защитить Единоличника и даже вызвать к нему сострадание. Но эти несколько слов мне отчаянно дались и никакого облегчения уже не принесли.