Зато баня! - тут я не упускал ничего.
Колдовство, начавшееся с выбора веника, продлилось в раздевалке, выкрашенной в зеленый цвет, с полом, выложенным плиткой. Тут были ящики для одежды и белые весы, установленные на видном месте, рядом с зеркалом и лавками для отдыха. У каждого свой ящик, никто не захватывал чужой. Банщик прошел с кипой простыней, я заспешил к нему, не дораздевшись.
- Голубенькую тебе?
- Ага, подсиненную.
Банщик был вот такой мужик! Правда, выглядел страшновато. Приземистый, с расплющенным носом и погнутыми, прижатыми к черепу ушами борца. Он взял пачку простыней, повернув их к себе корешками и, держа так, чтоб корешки разошлись, выдернул отличающуюся по цвету, слипшуюся от крахмала и глажения.
- Новую угадал!
- Порядок, - сказал я.
Я выразил свое удовлетворение простыней, а банщик воспринял, как оценку себе, и даже округлил до масштаба лазни.
- В бане и должен быть порядок, - ответил он. - А где еще, если не тут? - и показал рукой на открытое окно. - Это там бардак.
Преимущество первого пара было уже в этой, удачно выхваченной простыне. Ведь другие парильщики будут брать из остатка: укороченные, в ржавых пятнах, с заплатами, а то и с дырой. Веник отменный, новая простыня, ящик легко закладывался изнутри на скобу. Я бережно повесил в нем новое пальто, купленное во Владивостоке. Темно-серое, в елочку, югославское, из качественного драпа. Раздевшись, прошел по чистым плиткам пола, оставляя на запотелости следы босых ног. В моечной увидел тех, кто стояли у окошечка кассы. Теперь они выстроились возле двери в парилку. Оказывается, мастеровые, которых не досчитал, явились заранее, чтоб раскочегарить печку. В прошлый раз котел вел себя странно: сверху вода кипела, а внизу была ледяная. Мастеровые, должно быть, все наладили и вкушали первейший пар. Выходит, я от своих не отстал, побывав в парикмахерской. Люди, уже в голом виде, были мне более знакомы, чем в одежде. Сейчас, наверное, и надо было здороваться. Истребитель казался неполным: не худым, а именно неполным. Он как бы не добирал того объема, что рисовался вокруг его тела. Раздетый Бульба походил на моржа. Живот с жировыми складками казался кожаным, низко нависал над ногами, почти заслоняя их; от этого большие ступни представлялись ластами. Образ моржа больше гармонировал с усами и не мешал беспредельной любви к детенышу. Это был тоненький, просвечивающий косточками, рахитичный мальчик, который с ужасом смотрел на дверь парной. Великолепен Единоличник: с круглой головой, остриженной под "ежик", с мускулистым пропорциональным телом и с нормальным пенисом рабочего вида, а не каким-то сморщенным члеником, как у Соломона. Но даже с таким члеником подвижный Соломон выглядел посвежее незначительных стариков.
Пока парилка была занята, я выполоскал тазик и запарил веник в кипятке. Веник сразу ожил, расправил листья, набухая влагой, поднялся горой над тазиком, непередаваемо запах. Обменялись с Истребителем мыслями насчет того, как будем меняться на полке. Истребитель имел эвкалиптовые капли для придания аромата в парилке. Мастеровые тоже позаботились: из парной пахло чабрецом. Вот они начали появляться оттуда: свекольные, нагловатые, с общей для них чертой, отличающей людей не одаренных, а лишь освоивших узкое ремесло. Постигнув какое-то крошечное дельце, они чванились своим превосходством над теми, кто знал нечто большее, до чего не поднимался их ум. Ясно, они были недовольны, что, наладив печку, постарались не только для себя.
Прораб, ступив из мокрости на сухое, предупредил мнимого еврея, над которым беззлобно подшучивал:
- Соломон, жопу береги!
- С чего-то? - натопырился Соломон.
- Если сядешь на полку, жопу спалишь. Будешь ходить, как с заплатами.
- Если такой пар, то ко мне в бане не приближайся.
- А чем ты сгрозишь? - приостановился Прораб.
- У меня в жопе замороженный взрыватель сидит, - ответил Соломон. - От фугаса, пощупай вот... Вынуждают обезвредить, да я операции боюсь.
- Врешь ты все, как сивый мерин...
Парилка была накалена, и ступени раздвоенного пьедестала, по которому поднимались на полки, уже высохли, аж гудели от жара, будто мастеровые и не сидели там. Незначительные старики рассаживались на нижних ступеньках, сбивались из-за многочисленности. Бульба, пригребая к себе сына, разместился полкой повыше. Единоличник, впадавший в думу в парной, сел напротив Бульбы. Я знал, что он, размякнув, одолеет ступеньки 2-3. Мы с Истребителем разлеглись наверху, пошевеливаясь, чтоб припечь кончики нервов, чувствительных на жар.
Внизу незначительные старики перебрасывались словами:
- Ну и пар!
- Волос начал курчавиться, вот пар!
- Соломон, твой взрыватель не бабахнет?
- Да не! Размораживается еще.
- Да ты совсем от него потек...
- Думаешь, я от пота потею? Я потею от страха перед Сарой.
Мнимый Соломон говорил с натуральным акцентом, без всякого юродства. Все время казалось, что он перейдет на нормальный язык и рассмеется. А он говорил и говорил так.
- Неужто и еврейки такие дурноголовые, как наши?
- Такие же, как ваши. А моя Сара еще почище ваших баб.
- Эх, до чего мы дожили! Войну прошли, а своей Сары боимся...
Так они переговаривались минуты три, а потом начали выбегать, что ощущалось по колебанию воздуха от открываемой и закрываемой двери. Меня не донимал жар, лежал совсем сухой, становясь еще суше. Поднял Истребителя, чтоб тот подкинул. Сейчас давление пара нарастало, но организм не спешил открывать краники и вентиля. Отощав и ослабев, я, по-видимому, как-то закалился, работая над рассказами. Может, что писал о северных льдах? Истребитель уже не отходил от печки, подкидывая и приседая от вылетавшего струями жгучего пара. Я добивался такого накала, чтоб Истребителю было легче со мной справиться. Сейчас он должен появиться в войлочной шляпе, в рукавицах, в рубашке без рукавов с двумя вениками для одновременного употребления. Истребитель умел возникать неслышно. Опять упустил, думая, что он где-то еще, а он уже трудился надо мной, окутывая атмосферой влажных веников. Потом начал сгребать вениками воздух и припечатывать хлестким ударом или мощным прижатием. Вот он пошел отплясывать чечетку по всей длине тела и внахлест. Нужно было войти в форму, день предстоял тяжелый. Не жалея Истребителя, я держал его, сколько он мог. Потом он лег, и я принялся за него. Трудился больше в воздухе, как бы видя силуэт воображаемого объема Истребителя, а не реального, который мне ничего не говорил. Истребитель как растапливался, пару раз я толкнул его веником, проверяя, что он живой. Доканчивал Истребителя, когда увидел, что Единоличник расположился на освободившейся после меня верхней полке, и подивился еще раз: поразительный старик!.. Истребитель, очнувшись и увидев на соседней полке Единоличника, размахивавшего на полную длину руки веником в крепчайшем спиртовом жару, протер глаза: так высоко при нас Единоличник еще не забирался!..
- Сердце у тебя, отец, железное! Не слышишь, наверное, как стучит?..
Единоличник, никому не отвечавший, вдруг нарушил обет молчания. Он беспомощно улыбнулся, отчего печальные глаза, как крупные капли, выкатились из-под опущенных век, а уши забавно шевельнулись, как у осла:
- Разве оно стучит? - сказал он. - Оно плачет...
Больше он ничего не сказал.
Мастеровые терпеливо дожидались нас с Истребителем, чтоб сделать вторую ходку в парную. Мы вышли в раздевалку через моечную, снимая с тела прилипшие листья. Некоторые старики мылись, Бульба с сыном собирались уходить. Мальчик, уже одетый, отпивал глоточками лимонад, пузырящийся в стакане. Бульба кудахтал над ним: то ослабит шарфик, то затянет потуже, как только дунет из окна. Человек склочный, нетерпимый к людям, когда бывал один, Бульба совершенно менялся при сыне. Может, этот его поздно родившийся сын был от другого, любимого брака? Постоянно Бульба наставлял ребенка, и порой был способен на глубокие мысли. Как-то он сказал: "Все, чему научишься, сынок, все жизнь подберет, до последней крошки", - так мощно высказался он однажды! Если мальчик воспринимал такие слова, то ему повезло на отца-учителя.