Причины, вызвавшие все эти чудесные превращения, из которых главным было освобождение мелкого откупщика Конаки, долгое время оставались неизвестны.
"...Историки... становились в тупик..."
"Историк юридической школы колебался..."
"Психологическая школа, анализируя..."
Все они ошибались. Потому что дело заключалось в том, что "Варенька Нелидова вернулась к дисциплине" и между императором и Варенькой Нелидовой был восстановлен мир, а, "по своему рыцарскому пониманию мужских обязанностей, он (император.- А. Б.) и не мог изменить обещанию, данному женщине в такую минуту". Буржуазная историческая наука, таким образом, сводится к старой поговорке: cherchez la femme!
Буржуазная историческая наука, как утверждает вульгарный социологизм, сводится к поговоркам, разговорам, слухам и сплетням. Тынянов трудолюбиво снимает с буржуазной исторической науки переливающийся романтическими красками налет таинственности и ядовитую плесень сплетни. Правильное изображение истории все время перебивается неправильным (как полагает Тынянов). Но писатель показывает, как начинает выглядеть история по версиям официальным и официозным, по разговорам, слухам и сплетням. И тогда все приобретает истинность, саркастичность и убедительность.
"Слухи, которые поползли разом и вдруг, имели несомненно злонамеренный характер.
Передавалось на ухо и с оглядкой, что двое солдат угрожали жизни государя императора, но его спас малолетный подросток. Другие же, главным образом из военных, с досадой возражали, что напротив, юный наглец бросил снежком в императора, но был задержан полицейским поручиком, а теперь нахал содержится в Петропавловской крепости и что вообще этого не было".
Самое главное - "что вообще этого не было".
"В донесениях французского атташе Фонтенеля своему правительству о деле рассказывалось более точно. Группа знатных откупщиков, нечто вроде formier generaux старого режима, d'ancicn regime во Франции, предъявила иск правительству на пятьдесят миллионов рублей; население в панике; министр финансов не у дел и проводит дни в публичном доме (la maison de tolerance) пo Meщанской улице. На императора сделано покушение во время выезда на охоту (oblava russe). Преступник - поляк.
Атташе писал: "Aut nunc, aut nunquam - теперь или никогда".
Дело принимало серьезный оборот и могло вызвать самые неожиданные осложнения. В серьезных случаях прибегали к Булгарину.
"От Фаддея Венедиктовича просили и ждали помощи, как от редактора "Северной пчелы", чтобы успокоить умы.
Фаддей Венедиктович попросил поручика Кошкуля 2-го подробно описать все происшествие и с пером в руке стал думать...
- Представить можно, что две бешеные собаки напали, а отрок храбро... Нет, не годится.
- Можно также себе представить, что два волка из соседних деревень забежали... Волки - это весьма годится, это романтично. А отрок... нет, не годится..."
Собаки отпадают в связи с тем, что "если уж на императора напали, то других и подавно покусают". С волками тоже ничего не выходит, потому что рассказ о них "несовместим с уличным движением". Тогда возникает версия, которой и суждено было войти в историю.
"- Утопающая, - пояснил он (Булгарин.- А. Б.) ничего не понимающему поручику Кошкулю 2-му, - в проруби...
Назавтра же в "Северной пчеле" появился в отделе "Народные нравы" фельетон под названием: "Чудо-ребенок, или Спасение утопающих, вознагражденное монархом".
Событие закреплено золотом на мраморе: над окошком будки градских стражей "воздвигалась простая белая мраморная доска с золотыми буквами: "Император Николай I изволил удостоить эту будку своим посещением в день 12 февраля 184... года и присутствовать при отогревании утопающей".
Подлинная же история здесь решительно ни при чем. Подлинная история, занузданная вульгарным социологизмом, заключается в том, что борьба между поместным дворянством и торговым капиталом неминуемо должна кончиться победой последнего. Сопротивление поместного дворянства безнадежно. Таков закон поступательного движения истории.
Это поучительное соображение было решено писателем в таком сюжете: поместное дворянство (в образе императора Николая Павловича), проезжая Петербургской частью своей столицы, замечает, что в строение, ни в какой степени не напоминающее здание военного ведомства и при ближайшем рассмотрении оказавшееся кабаком, вошли два солдата. Император возмущен до глубины души: "...если бы вся армия пошла в кабак, - резонно рассуждает он, - государство было бы обнажено для внешних врагов". В связи с тем, что "быстрый рост трактиров, - как было отмечено еще в "Смерти Вазир-Мухтара", - признак растущей цивилизованности", опасения императора кажутся не лишенными основания. Во избежание страшной для отечества опасности, Николай Павлович приказывает кабак прикрыть, а кабатчицу и откупщика посадить в тюрьму. Вот тут и появляется торговый капитал.
Узнав об аресте мелкого винного откупщика, лидер винных откупщиков угрожает прекращением операций, что неотвратимо должно привести к разорению государственной казны. В борьбу втягиваются винные магнаты, министры, придворные и сам император. Император гневно заявляет: "Я покажу им, что в России еще есть самодержавие" - и действительно показывает.
Но в борьбу вмешивается женщина, таинственный пакет с вложенными в него двумястами тысяч рублей ассигнациями, и все заканчивается к общему удовольствию: кабак открывают, мелкого откупщика выпускают, лидер откупщиков дает "фешъонебельный бал", император торжествует победу над женским упрямством, а торговый капитал торжествует победу над землевладельческим дворянством.
Что же касается малолетного Витушишникова, то он ко всему этому отношения не имеет.
Однако Тынянов вводит его в сюжет, связывает с историческими персонажами, называет его именем рассказ и превращает незначительное событие, связанное с ним, в эпицентр исторического повествования. Все это сделано для того, чтобы убедить читателя в том, что вся история такова, что так называемые "великие деяния" на самом деле весьма сомнительны, а о побуждениях к их совершению лучше и вовсе промолчать. И если уж такое ничтожное лицо, как малолетный Витушишников, и ничтожное происшествие, с ним связанное, не могут получить подлинного исторического освещения, то что же говорить о событиях, решающих судьбы мироздания, об исторических катаклизмах и превращениях эпох? Какая пропасть между историческим фактом и его репутацией в так называемой "исторической науке"! И был ли вообще этот факт? "В то время все могло быть. Даже, может быть, ничего не было в то время"*. Сражение при Ватерлоо также повлияло на судьбы Европы, как и то, что "Варвара Аркадьевна Нелидова отлучила императора от ложа".
* "Как мы пишем" Издательство писателей в Ленинграде, 1930, стр. 160.
Создается впечатление, что Тынянов не только отступает под ударами вульгарного социологизма. Создается впечатление, что Тынянов с отвращением посмеивается над ним. Причем иногда весьма неосторожно.
"Многими историками отмечалось, что бывают такие дни, когда все кажется необыкновенно прочно устроенным и удивительно прилаженным одно к другому, а весь ход мировой истории солидным. И напротив, выдаются такие дни, когда все решительно валится из рук. Тумба, в которую ударил носком сапога, находясь в дурном настроении, император, внезапно повалилась набок...
- Где мерзавец Клейнмихель? - спросил император...
Между тем вопрос имел глубокое значение, что обнаружилось впоследствии".
Ничтожные события сцепляются с другими, переплетаются с великими и выравнивают исторический рельеф. Значения, впрочем, ни те, ни другие не имеют, а важны только как побудительные причины. Отлучение от ложа или повалившаяся тумба с этой точки зрения не хуже и не лучше других, потому что впоследствии обнаруживается глубокое значение, которое они могут иметь.
В концепцию "Подпоручика Киже", несомненно, укладывалось нечто большее, нежели кровавая полоска павловского царствования. И значительность этой концепции была именно в том, что в нос хорошо помещались широчайшие просторы различных видов самодержавной тирании. Но так как "Подпоручик Киже" - это художественное произведение, а не социологическое исследование, то события и люди переданы в нем через определяющую явление частность.