До того, как тема народа решается паузой, она дана в той же повествовательной системе, в которой даются и другие темы романа. Поэтому действующие лица из народа до восстания написаны теми же приемами, что и другие действующие лица. Это необходимо для того, чтобы связать их (действующих лиц из народа) взаимоотношениями с другими героями романа. Взаимоотношения нужны потому, что без них нельзя показать, как необходимо восстание. Так как именно народу приходилось больше всех терпеть от самодержавия, то естественно, что писатель, показывая необходимость и выстраданность революции в России, изображает не только либеральных и реакционных помещиков, но и дворовых.
До восстания народ в романе - это только крестьяне. Но 14 декабря 1825 года на минуту, в отдалении, появятся каменщики, мещане, мастеровые, то есть не тот народ, который был в романе до восстания и которого декабристы не знали.
Сцена восстания написана слоями: один слой - декабристы, другой народ. Каждый слой подчеркнуто не связан с другим, и между ними проложены эпизоды, играющие роль связных.
Народ на площади во время восстании написан общим планом и не моделирован. В эпизод народная сцена выделяется редко. Выделенный эпизод лишь слегка прорисован па фоне толпы. Иногда из едва намеченного рельефа выступает более плотно написанный объем. Портреты не прописаны. Лишь один раз названо имя ("Сень, ты куда?"). Упоминавшиеся в предыдущих главах действующие лица из народа в сцену восстания не попадают, и никто из участников этих сцен в дальнейшем не упоминается. Люди даны главным образом метонимией: шапки, картузы, фартуки. Общий, намеренно не расчлененный план, которым показан народ, противопоставлен крайней дробности, мозаичности и подвижности сцен с прописанными фигурами первого плана (декабристы и Николай с его окружением). Глава начинается городским пейзажем-метафорой: взаимоотношения улиц ("артерий") и площадей ("сосудов") города уподобляются операциям восставших и правительственных войск. Уподобление заканчивается введением метафоры кровообращения. Затем вводится мотив пустоты города. Пустота дана как угрожающая. Она ощутима, когда нарушается: "А площадь была пуста, как всегда по утрам. Прошел торопливо, упрятав нос в воротник, пожилой чиновник в худой шинели... прошло двое мастеровых, салопница. Никого, ничего. Даже двери сената закрыты, и не стоит в дверях швейцар". Это самое развернутое описание. Здесь есть единственное число, социальное положение и одежда. Однако люди, о которых идет речь, во время восстания не помнятся. Но уже введены мастеровые, которые будут участвовать в массовых сцепах.
Сразу же следом за этим выделяются именно мастеровые: "Каменщики, медленно и плавно выступая, тащили вверх на носилках известь, какой-то плотник тесал доски..." Но между этими двумя описаниями тревожный вопрос: "Неужели па эту пустынную площадь, столь мирную и обычную, через час-другой хлынут войска и на ней именно все совершится?" Дальше мотив пустоты постепенно исчезает, людей становится больше, и поэтому каждый человек в отдельности уже не сосредоточивает на себе внимания. Люди воспринимаются в группах: "Улицы... неспокойны. Собираются кучки... Куда-то во всю прыть бегут трое мастеровых". Движение убыстряется: люди уже не "проходят торопливо", а "во всю прыть бегут". Движение усиливается тем, что сразу же вводятся: "скачущая конница", "беговые сани", "извозчичьи клячи", "служебные повозки" и "ветер", который "катит кровь города - войска". Количество глаголов движения резко возрастает. Группы сливаются. Впервые появляется слово "толпа". Возникает новый мотив - действие. Цель действия еще не ясна: "На лесах Исаакиевской церкви каменщики и мастеровые отрывают для чего-то доски". До сих пор было только перемещение людей, люди оглядывались по сторонам и лишь интересовались происходящим, но не действовали. Потом мотив неясности, неопределенности цели приглушается, и господствую-щим становится действие: "Все время мастеровые и работники перебегают к складу материалов, и у них в руках мелькают поленья, осколки плит". "Перебегают в толпе темные фигуры к складу материалов и обратно, нагибаются за каменьями..." "Каменья" понадобятся Тынянову впоследствии, чтобы сделать два эпизода покушения на царя. Мотив неясности цели всплывает еще раз: "Мастеровые... отдирают для чего-то драницы от лесов и тащат каменья", но тут же снимается пояснением: "Значит, и чернь взбунтовалась". Группы превращаются в "народ", потом в "толпы": "На площади чернеет народ", "Народ везде...", "...шумящие толпы народа..." И в конце главы сказано: "...чернь одиночками, кучками, толпами перебегает на Петровскую площадь - к бунтовщикам... Кто знает, что выйдет, если вся чернь примкнет к бунтовщикам?" Начало и конец главы сомкнулись: "горючий песок дворянской интеллигенции" и "молодая глина черни" остались неслитыми. Но мысль о том, что они могли бы слиться, вызывает страх у царя.
На этом тема народа заканчивается. Дальше идет другая тема: "пальба орудиями по порядку". На последних страницах главы тема народа проходит так: ".. .бегущая толпа...", "...толпа проносит его...", "Толпа метнула его...", "Последний всплеск толпы..." Но это уже после картечи.
Написанная слоями, с подчеркнуто ограниченным между ними общением, сцена создает впечатление, что восстаний было не одно, а два: одно восстание "дворянской интеллигенции", другое - "черни". Изолированность слоев нужна для того, чтобы выделить мысль автора о причине поражения восстания.
Изолированность проведена с такой настойчивостью потому, что автор хочет сосредоточить внимание на том, что это и есть причина поражения восстания.
Группа выделенных эпизодов создает взаимоотношения слоев. Взаимоотношения оцениваются декабристами (преимущественно Кюхельбекером), которым то нравятся, то не нравятся действия народа. Эпизод выступает из массовой сцены и связывает толпу с главными персонажами, которые развивают действие. Эпизод локален, сюжетно неподвижен, действующие лица его не названы (кроме одного случая), они определены лишь профессией: мастеровой, подьячий, каменщик. Эпизод возникает неожиданно и пропадает бесследно. Только один эпизод развит, подвижен и занимает много места. Тынянов к нему возвращается три раза и четвертый раз заставляет героя вспомнить о нем перед смертью. Это история с извозчиком.
На извозчике Вильгельм едет из Гвардейского экипажа в Московский полк, потом из Московского полка опять в Гвардейский экипаж. Извозчик и особенно его лошадь описаны тщательно для того, чтобы выделить тему пистолета и мотивировать неудачу покушений. Извозчик сделан с подробностями и с портретом, чтобы Вильгельм перед смертью мог его вспомнить. Понадобился он главным образом из-за лошади. Лошадь специально выбрана - "кляча" и "живот-от не молодой", потому что нужно спешить, а кляча едва плетется и, когда извозчик начинает ее нахлестывать, шарахается и вываливает седока в сугроб. Весь эпизод и сделан из-за этого падения. Падение нужно для того, чтобы пистолет попал в снег. Упавший в снег пистолет нужен для того, чтобы объяснить неудачу покушения. Через несколько часов пистолет (о нем сказано, что он прекрасно стреляет, "если порох, насыпанный на полку, сух") даст осечки, которые Кюхля будет помнить всю жизнь. Умирая, он вспомнит извозчика, снег, пистолет.
Тынянов не моделирует народ в восстании. Народ изображен как рельеф, из которого вдруг в пространство, занятое объемами действующих лиц, врывается рука с кирпичом. Это композиционная метафора исторического взаимоотношения общественных сил, определивших неудачу восстания.
Композиционная метафора несет службу, чаще всего специально не оговариваемую, но достаточно ответственную. Как и в обычной метафоре, в композиционной самое существенное - это перенесение свойств одного предмета на другой по сходству части одного предмета с частью другого. Называние предмета заменяется уподоблением его такому, в котором более очевиден какой-то признак уподобленного. Вместо того чтобы сказать "душа", поэт говорит "инфанта в пышном облаченьи". Предполагается (причем это считается чуть ли не главным), что назначение метафоры состоит именно в том, чтобы незнакомое объяснить через знакомое. Однако достаточно часто все бывает как раз наоборот: знакомое объясняется через незнакомое. Но, независимо от назначения, главное свойство метафоры - выражение одного предмета через другой - остается. Конструирование художественного произведения может быть осуществлено с помощью замены одного сообщения другим через уподобление, то есть метафорически. Вместо того чтобы сказать: "Народ в восстании не играл существенной роли, и поэтому декабристы потерпели поражение", писатель делает сцену, в которой тщательно прописывает фигуры декабристов и общим планом народ. Этот прием и есть композиционная метафора. Художник ничего не забыл и не упустил из виду. Он показал народ, но так, что его не видят декабристы и видим мы. Тынянов написал тему, как пишут огромный холст, который нужно рассматривать издали. И нам - издали - видно то, что не видно было стоящим рядом с холстом декабристам.