— Нужен удобный легкий плуг, под одну пару волов. Или — пару лошадей, еще лучше. Чтобы при этом брал глубоко и пласт оборачивал, — всё для здешней земли. Кто лучше всех сделает, тридцать рублей не пожалею. Только не сейчас, а после государева жалованья. Железо на это можете даром брать.
Надо ли говорить, что все загорелись работой, и не только ради приза: мастера в душе оставались такими же крестьянами, как и все прочие мужики. Тут вмешалась в дело сословная гордость земледельцев. Пробы и переделки представленных образцов затянулись на всю осень. К нынешней кампании не успели, но результат получился хорош. Не помню, кто додумался пустить бесплатное железо не только на лемех, но и на отвал, вместо дерева, — земля перестала прилипать, и плуг пошел, как по маслу. Тридцать рублей пришлось разделить между тремя мастеровыми, каждый из которых мог частично претендовать на авторство конструкции. Впрочем, получение денег было для инвенторов лишь вопросом престижа, ибо все они без остатка ушли на грандиозную пьянку с угощением и побежденных соперников, и людей вовсе непричастных.
За зиму наклепали сотни таких плужков — чтобы все желающие брали, с отдачей зерном через год. Не понравится — можно вернуть, заплатив только за аренду. В последующие десятилетия они, с небольшими усовершенствованиями, распространились на юге России под названием ландмилицких. Кстати, очень похожий плуг, именуемый в Англии роттердамским, был изобретен немного позже — жаль, я не догадался взять патент на железный отвал.
Все эти занятия, прибавляясь к обычным офицерским обязанностям, не позволяли мне скучать в перерывах бесед с ревизорами. А как только дорогие гости уехали, нагрянула инспекция иного рода: двадцать тысяч татар, под командой калги Саадет Гирея, перейдя Днепр по тонкому льду между Кременчугом и Переволочной, принялись разорять крайние хутора Полтавщины.
Учиненная крымцами проверка готовности не застала наши войска врасплох. План размещения по селам припасли заранее. Жители, обычно воспринимающие постой с враждебностью, как посягательство на свои вольности, были радушны и приветливы (я разрешил полковникам в недоброжелательных селениях солдат не ставить). Баталий никто не ожидал: татары обычно уклонялись от столкновений с регулярными войсками, а те не имели возможности за ними угнаться, пока разбойники не обременят себя скотом или ясырем. Однако на этот раз произошел серьезный и весьма знаменательный бой (к сожалению, без моего участия).
Полк Ивана Баташева, один из ходивших летом на Гезлев, на марше в открытом поле оказался окружен всей неприятельской ордой и принужден отбиваться с утра до позднего вечера, прежде чем дошел до укрепленного городка, где можно было дать людям отдых. О пережитом страхе говорили без стеснения. Офицеры и солдаты вскладчину поставили пудовую свечу в гарнизонном храме Рождества Богородицы за свое чудесное спасение. Но я сделал иные выводы.
Подтвердилось прутское наблюдение, что иррегулярная восточная конница, сколько бы ее ни было, бессильна против дисциплинированной пехоты. Новоманерное оружие, даже в небольшом количестве, придало дополнительную устойчивость обороне. Две роты егерей, образуя одну из четырех шеренг, не могли вести длительный непрерывный огонь, как Тульский полк, но прекрасно дополняли фузилеров: общими усилиями они отражали любую атаку. Пятнадцатикратно превосходящий неприятель, соблазнившийся численным перевесом, ничего не сумел поделать с неприступным каре, разве что замедлил его движение. Конечно, если бы нападения продолжались, истощение боевых припасов и утомление угрожали гибелью — но два или три полка, снабженные всем необходимым, чувствовали бы себя гораздо увереннее. А бригада четырехполкового состава, при условии что ей не придется заботиться о коммуникациях, пройдет по татарским степям, как пуля через печень — навылет.
Крымцы сделали обычные пакости: поймали оплошных людей, угнали скот, выжгли оставленные жителями поселения, — и ушли восвояси. Можно было отправляться в зимний отпуск, на что позволение давно имелось. Не спеша, с уроками турецкого языка в дороге от специально взятого в кибитку пленного, с долгими остановками в Туле и Москве добирался я до балтийских берегов, но все же приехал в Петербург раньше государя. Его задержали голштинские дела. Противоборство со шведами в Германии и Финляндии стояло на первом месте, туда шли деньги, рекруты, лучшие генералы — мы на юге довольствовались остатками. После неудачного похода Петр держался относительно турок оборонительной стратегии и, похоже, тешил себя надеждой, что бесплодная минувшая кампания заставит султана задуматься о мире. Некие намеки на смягчение жестоковыйных неприятелей действительно были: русского посла Петра Андреевича Толстого в очередной раз выпустили из тюрьмы и даже позволили ехать к царю для консультаций. Его ожидали со дня на день.
Городок на Неве превратился в оживленное место, знакомых встречалось множество: князь Михаил Голицын, почти вся гвардия, оба Брюса. Генерал-адмирал тоже был здесь, и возвращение его в Азов состояло под сомнением, в зависимости от военных обстоятельств. Собираясь с визитом, я посчитал удобным воспользоваться сей формой изъявления вежливости, чтобы возобновить вопрос о комплектовании ландмилиции.
Препятствуя переводу "старых служб служилых людей" на новое место, Федор Матвеевич исходил из интересов губернии и флота: верфи на Дону нуждались в защите. Бывшие запорожские владения формально никуда приписаны не были, но де-факто оказались под рукой Дмитрия Михайловича Голицына. Размышляя, как бы объехать загородившего путь адмирала, я нашел единственно возможный способ. Надо добиться передачи восточной части провинции, по Днепр, в Азовскую губернию, чтобы ответственность за оборону легла на Апраксина, а линия стала частью единой системы, расположенной в порученных ему землях. Резоны, главным образом военного свойства, подобрать нетрудно. Были аргументы и в пользу подчинения князю Дмитрию Михайловичу, но последний год отношения с ним испортились. Князь бесцеремонно задерживал мои лесные и хлебные грузы для своих киевских нужд, и возражать ему не приходилось: в этом генерал-губернатор властен. С караванами равного по рангу соседа он бы так поступать не стал.
Говоря по совести, имелся у меня и личный мотив. Голицын сидел в Киеве безвылазно, вникая во все подробности управления; Апраксин занимался преимущественно флотскими делами и проводил в Петербурге едва ли не больше времени, чем в губернии. Можно было надеяться на совсем иную меру самостоятельности. К приезду царя удалось убедить Федора Матвеевича, что польза отечества неотменно требует распространения его власти к западу от Азова, и наше совместное представление на высочайшее имя увенчалось успехом. Сделавшись (весьма кратковременно) частым спутником и сотрапезником государя, я имел удовольствие вскоре быть представленным прибывшему из Константинополя через Венгрию и Польшу Толстому и участвовать в обсуждении дел, прикосновенных к турецкой войне.
Не хотел бы я видеть этого человека своим врагом. К счастью, обстоятельства ставили нас скорее в положение союзников, равно заинтересованных в привлечении царского внимания к югу, дабы возвысить собственное значение. Сии попытки требовали достаточно ненавязчивой манеры: любопытно, какое воздаяние получил бы глупец, осмелившийся указывать Петру, что следует делать. Как лучше добиться его целей — такие советы он еще готов был принимать от людей, отмеченных августейшим доверием. Политический расчет и простое любопытство действовали в одном направлении, побуждая меня играть на руку Толстому и постоянно расспрашивать посла о политике Блистательной Порты, интригах и перемещениях начальствующих лиц. Незадолго пришло известие, что турецкий командующий Измаил-паша отозван.
— Дорогой Александр Иванович, — будучи вдвое меня старше, знаменитый дипломат тем не менее обращался с безукоризненной вежливостью, возможно содержащей каплю иронии к бесцеремонному выскочке, — не принимайте так близко к сердцу опалу вражеского генерала, хотя бы и несправедливую.