Погибла не только моя галера, половина канонерок разбита. У них нет другой защиты, кроме малого размера: но если уж попадут, лодке конец. К счастью, люди в большинстве уцелели и барахтаются, держась за плавающие весла и обломки. Предоставив их другим судам, подхожу к пылающему исполину и вытаскиваю тех, кто был со мной. Их чудовищно мало: из ста с лишним человек не уцелело и десятка, большинство ранены. Гребцы помогают выбраться еще одному, но это турок, он бухается на колени, кланяясь и лопоча что-то просительно. Жить, наверно, хочет. Еще несколько рук хватаются за планшир. В воде кругом множество бритых голов, ежесекундно фигуры в широких одеждах бросаются с погибающего корабля.
— Не пускать! Они нас утопят. Этот пусть живет, сгодится для допроса.
Приклады и весла лупят по пальцам и по головам, лодка с трудом выбирается из этого супа с человечиной. Вода красна: кровь или отражение пламени? Распоряжаюсь прибавить ходу, чувствую, что до крюйт-камеры недолго осталось.
Через полчаса наш караван невозбранно проходит мимо догорающих останков: здесь слишком мелко, чтобы корабль затонул, и то, что не разметал взрыв, торчит на фарватере. С обоих берегов стреляют, но скорее для выражения чувств канониров. Траектория слишком крутая, ядро не рикошетирует, а сразу булькает в воду. На две версты имеет смысл вести огонь только при бомбардировке города, по любой другой цели — стоимость сожженного пороха превзойдет нанесенный врагу ущерб. Турецкие галеры прижимаются к береговым батареям Очакова, не осмеливаясь вступить в бой после того, что наблюдали. Вражеские матросы в длинных рубахах еще плавают вокруг, но их мало осталось. Невместно людям, связавшим свою жизнь с морем, тонуть летом, в штиль и в виду берегов. По-моему, они обязаны справляться с такой проблемой играючи. Если не могут — я не виноват.
Допрос пленного турка показал, что не коварство неприятеля, а вероломство фортуны стало причиной наших бед. "Воин пророка", как назывался корабль, всего-навсего перевозил из столичного арсенала в Очаков тяжелые пушки, взамен захваченных нами у руин Кызыкермана: такой груз нельзя поручить какому-нибудь неверному греку на гнилой шаланде. Мехмет-паша (не тот, что командовал на Пруте и был удавлен в ссылке, а очаковский комендант) воспользовался случаем. Только боль в зашитой щеке не пустила на мое лицо улыбку, когда я узнал, что на момент боя добрая половина груза оставалась в трюме. Теперь шансы турок провести в нынешнюю кампанию хоть одну успешную осаду равнялись нулю.
Позже открылись и другие благоприятные следствия сего похода. Не знаю, облегчило ли это жизнь командору Бэкему, но из противостоящей эскадры четыре или пять кораблей ушли в Очаков, где и остались. Такое разделение сил было благим знаком и давало нам надежду, хотя слабую, когда-нибудь добиться перевеса в Азовском море.
Выход из днепровского устья стал невозможен — но я заранее знал, что у меня только одна попытка. Невещественным, но важным результатом оказалась рознь, посеянная между крымской знатью и султанским престолом. Майская засуха, вызвавшая неурожай на Украине, еще сильнее поразила Крым, и необходимость кормить пятидесятитысячную турецкую армию рождала ропот среди оголодавших татар. Разорение Гезлева подлило масла в огонь: пошли разговоры, дескать турки нас объели, а защитить от русских не могут. Авторитет хана пошатнулся, его воинственная позиция уже не находила всеобщей поддержки.
Последним делом, совершенным на обратном пути, стало превратившееся в регулярную обязанность здешних полков разорение Сечи Запорожской. Правда, большинство изменников вместе с атаманом Гордиенко два года как переселились в Буджак, ближе к Дунаю. Но горстка самых упрямых осталась на Днепре, в низовьях, близ Олешковских песков: они-то и сражались с нами у острова Томаковки. Страдая от воспаления и не ожидая серьезного боя, послал я полковника Юрьева захватывать лодки и жечь брошенные обитателями курени, что он и исполнил с исчерпывающей аккуратностью. После сего, третьего подряд, разорения, Сечь в этих краях более не возобновлялась. В дальнейших кампаниях союзные туркам запорожцы не показали никакого действия.
Пришедши в Каменный Затон, вновь укрепленный (даже лучше прежнего) руками солдат апраксинского корпуса, я нашел там приказ Бутурлина немедленно по получении сего прибыть в Богородицк, где все командование корпуса находилось. Разместив людей в недостроенных мазанковых казармах и поручив их старшему по службе полковнику, вместе с белоцерковскими казаками прошел снизу вверх пороги и явился к генералу с рапортом. Он благосклонно выслушал рассказ о крымских приключениях и повернулся в сторону, где на стульях в уголке скромно сидели незнакомый мне гвардейский офицер и какой-то статский приказного вида.
— Прошу вас, господа.
— Генерал-пленипотенциар-кригс-комиссара Якова Федоровича Долгорукова приказом определено мне, капитану Немирову, и авдитору Жохову ревизовать казенные суммы, отпущенные на провиантское довольствие войск, состоящих в команде бригадира Читтанова. Соблаговолите, господин бригадир, представить отчеты и дать объяснения.
Физиогномия моя представляла, должно быть, весьма живописное зрелище. Черно-синяя опухоль под глазом, как у неудачливого кулачного бойца, еще не исчезла, а только пошла зеленоватыми разводами, щека перевязана платком со спиртовым компрессом, распространяющим аромат винной лавки, и на фоне сего великолепия — выражение деревенского дурачка, которому злые мальчишки дали крепкий пинок по заднице, а сами спрятались. Поскольку, при нерегулярном поступлении денег, приходилось заимствовать на провиант средства от крепостного строительства и возвращать по мере поступления, строительные дела тоже попадали в ревизию. Наконец, любезные гости попросили предоставить им опись моего собственного имущества.
На этом я очнулся и с елейной вежливостью предложил уважаемым ревизорам проследовать в мои апартаменты, где подвести итог богатству будет, без сомнения, сподручнее. Озираясь в поисках несуществующего комендантского дома, они прошли за мной в артиллерийские мастерские, там сторож отворил каморку, где я имел обыкновение спать, находясь в Богородицке. Из-под нар появились матросский сундучок с книгами и ящик со слесарными инструментами.
— Вот. Ещё то, что на мне, но не всё. Мундир чужой. Шпага, башмаки и шляпа — тоже, их надо вернуть, когда обзаведусь. Денег нет. Совсем нет, ни копейки. Питаюсь из солдатского котла, если сие не по указу — запишите. Да, еще есть деревня, жалованная государем, только с нее дохода никакого: и так мужики с голоду пухнут.
Гости мои заскучали, даже раздумали делать опись, не утратив, однако, рвения в поисках злоупотреблений. Проверка денежных счетов и расписок затянулась на месяцы, до зимы. Впоследствии мне передали одну их беседу с Бутурлиным, из которой Иван Иванович не делал секрета:
— Именно это и подозрительно, господин генерал-майор! Если человек показывает столь мало имущества, совершенно очевидно, что он заранее думал о возможности разоблачения и конфискации, и принял свои меры, кои могут быть многообразны — от закапывания денег в землю до передачи доверенному лицу или отсылки за границу…
— Хоть ты и авдитор, а дурак. Совсем людей не знаешь. Этот итальянец, он только до чинов жадный. Везде суется, мельтешит перед государем — видно, что метит в генералы. А деньги ему — тьфу! Как приплыл из-за моря голодранцем, таким и остался. Скажи-ка лучше, кто князю Якову Федоровичу на мою дивизию поклеп возвел?
Последний вопрос остался без ответа. Понятно, что казнокрады, коим прищемили вороватые пальцы, попытались использовать против меня мое же оружие (и свои немалые связи), но не преуспели. Ревизоры обнаружили лишь то, что некоторые суммы использовались не по назначению, однако, рассмотрев дело, признали своевольные изменения достаточно обоснованными. Из самой внимательной проверки я вышел чист, что случалось в армии крайне редко, и мог бы радоваться возвышению своей репутации, если бы не огорчение от преждевременного окончания для меня кампании против турок. Я отправил государю подробный доклад о военных действиях и пропозиции на будущую кампанию, в сопроводительном письме не преминув заметить, насколько вредно для дела отвлекать офицеров от несения службы неуместными ревизиями, кои можно с лучшим успехом проводить во время нахождения войск на зимних квартирах.