Селвин Оньонз, игравший роль медника Рыло, который в спектакле мастеровых изображает еще и стену, отошел в глубь сада и стал, широко раскинув руки.
— Не забудьте только растопырить пальцы, — напомнила Мэри. — Мы должны видеть в щель, что происходит за стеной. Чарльз будет от вас по одну сторону, а мистер Дринкуотер — по другую.
— У них свидание, да, мисс Лэм?
— Да, свидание. У влюбленных же это основное занятие.
— Спектакль мастеровых задуман для объяснения смысла всей комедии, — сообщил Альфред Джауэтт тем, кто готов был его слушать. — Это пьеса в пьесе. Что в ней реально, а что выдумка? Если она всего лишь фикция, то насколько основная пьеса ближе к действительности? Или обе они не более чем сновидения?
Мэри вспомнился недавний сон. Она стоит среди грядок душистой зелени, с наслаждением вдыхая ароматы трав, и вдруг к ней подходит некто и говорит: «Вы стали бы здесь желанной гостьей, если бы постриглись в монахини».
— Мне кажется, Шекспир прекрасно сознавал, что его пьесы — фикция, игра воображения. Уж он-то не путал их с реальной жизнью.
— И ничего не хотел ими сказать нам, мистер Джауэтт?
— Ничего. Его цель — позабавить зрителей.
Тем временем Чарльз Лэм в роли Пирама и Сигфрид Дринкуотер в роли Фисбы уже заняли свои места по обе стороны стены. Фисба заговорила писклявым голоском:
— Это она про его причиндалы речь ведет, — шепнул Том Бенджамину.
— Выходит, у Шекспира тут непристойный намек?
— Ясное дело. Целую тебя сам знаешь куда.
После слов Фисбы сразу вступил Чарльз:
Мэри шагнула вперед:
— Здесь вступает мистер Дринкуотер, не так ли? Фисба узнала голос возлюбленного. — «Ты ли к щелке там приник? Я думаю…» И потом, Чарльз, для влюбленного ты чересчур сдержан. Влюбленный ведь так и пышет страстью.
— Ей-то откуда знать? — шепнул Бенджамин Тому.
— А ты не слыхал? У нее появился обожатель.
— У Мэри Лэм?!
— Да. Чарльз мне сказал.
— Чудеса, да и только.
— Роман в разгаре.
Спустя несколько часов после репетиции, уже сидя в пивной «Здравица и Кот», они вновь вернулись к этому сюжету. Чарльз с приятелями отошли к стойке, а Том и Бенджамин, устроившись рядышком в углу, принялись со смехом обсуждать пикантную новость.
— Если у Мэри Лэм и впрямь завелся любовник, — говорил Том, — ему надо держать ухо востро. Она барышня язвительная, отбреет за милую душу. Слышал, как она отчитала Чарльза, когда тот начал дурачиться? Прямо взбеленилась.
— Да она пошутила.
— Сомневаюсь. Ткач Основа, конечно, лишь рассмеялся, а вот Чарльз был в душе задет за живое.
— И как зовут обожателя?
— Уильям Айрленд. По словам Чарльза, он торгует книгами в одной из здешних лавок. — Взяв со стола большой кувшин крепкого портера, Том налил себе очередную кружку и продолжил: — Он вроде бы большой поклонник Шекспира. Сделал какие-то открытия, которым рукоплещет ученый мир.
— Целую его сам знаешь куда.
— Вопрос в том, целует ли она его туда же.
— Horribile dictu.[105]
Облокотившись о стойку бара, Чарльз слушал путаный разговор Сигфрида и Селвина о Королевской академии,[106] как вдруг увидел, что в зал входит Уильям Айрленд и с ним молодой человек в весьма необычном наряде — зеленом сюртуке и зеленой же шапке, отороченной бобровым мехом.
Айрленд сразу заметил Чарльза и направился к стойке здороваться. Незнакомец в зеленом сюртуке стал позади Уильяма.
— Это де Куинси, — представил Уильям своего спутника. Молодой человек снял шапку и поклонился. — Он в Лондоне недавно.
— Где вы остановились, сэр?
— Пока на Бернерз-стрит.
— Один мой знакомый тоже живет на Бернерз-стрит, — сказал Чарльз. — Джон Хоуп. Не знаете такого?
— Лондон — город огромный, сэр, жизнь тут так и кипит. На этой улице я ни с кем не знаком.
— Зато теперь вы знакомы с нами. Это Селвин. Это Сигфрид, — Чарльз похлопал приятелей по спинам. — А там, в углу, сидят Розенкранц и Гильденстерн. Как вы познакомились с Уильямом?
— Я побывал на его лекции.
— На лекции? Какая такая лекция?
— Разве Мэри вам не говорила?
— Сколько я помню, нет, — сдержанно ответил Чарльз. Во всем, что касалось сестры, он теперь проявлял большую осмотрительность.
— На прошлой неделе я выступал с лекцией. Де Куинси тоже пожаловал, за что я ему безмерно признателен. А на следующий день он заехал ко мне.
— И вы сразу крепко подружились, — заключил Чарльз, немало удивленный тем, что Мэри ходила на лекцию, ни словом ему о том не обмолвившись. — Прошу вас со мной за столик, господа.
Предоставив Селвину и Сигфриду обсуждать у стойки самоубийство боксера Фреда Джексона, Чарльз направился к столу возле стены.
— Я бы тоже с удовольствием вас послушал, — сказал он Айрленду.
— О, ничего интересного вы не пропустили. Я ведь не актер.
— Разве?
— Тут требуется настоящий актерский талант. Умение говорить уверенно и с увлечением. Я на это не способен.
— Будет вам, уж вы-то, Уильям, этими достоинствами обладаете в полной мере.
— Обладать легко, а вот заразить своей увлеченностью других — очень трудно.
Чарльз не знал, стоит ли ему заводить речь о пьесе «Вортигерн». Вдруг Мэри передала ему рукопись тайком от Уильяма? Айрленд, казалось, прочел его мысли:
— Как поживает Мэри? На лекции она выглядела немного усталой. После падения в реку…
— Вполне поправилась. Все как рукой сняло. — Чарльз никак не мог понять, насколько глубока приязнь, которую Уильям питает к Мэри. — Благодаря вам у нее появился новый интерес в жизни.
— Вот как?
— Да. Шекспир.
— Она и прежде была в него почти влюблена.
— «Почти» для моей сестры не существует. Она человек крайностей.
— Понимаю. Ну, де Куинси, — обратился Айрленд к спутнику, — вы попали в прекрасное общество. Чарльз тоже литератор.
Де Куинси с интересом посмотрел на Чарльза:
— И ваши произведения печатались?
— Так, мелочи. Несколько эссе вышло в «Вестминстер уордз». И всё.
— Это уже немало.
— Де Куинси тоже пишет эссе, Чарльз. Но ему еще нужно найти себе издателя. Как литератор он еще не родился.
— Об этом я стараюсь не думать. — Де Куинси покраснел и поспешно отхлебнул из кружки. — И особых надежд не питаю.
Они допоздна просидели в пивной; с каждым новым кувшином разговор становился все громче и оживленнее. Другие приятели Чарльза уже ушли, а эти трое все никак не хотели расстаться. Чарльз рассказал Уильяму про «пьеску мастеровых», позабыв, что Мэри просила его не распространяться на эту тему. Проговорился и о своем намерении уйти из Ост-Индской компании, чтобы писать романы. Или стихи. Да что угодно, лишь бы не сидеть клерком в конторе.
— Мне претит сознание того, что суть бытия каждого из нас столь ограниченна. Я. Мои мысли. Мои удовольствия. Мои действия. Только я. Это же узилище. Мир состоит из крайне эгоистичных людей. Им наплевать на все остальное. — Он еще отпил из кружки. — Мне хотелось бы выйти за пределы моего «я».
— А вот Шекспир умел перевоплощаться в другие существа, — заметил Айрленд. — Он вселялся в их души. Смотрел на мир их глазами. Говорил их устами. Но это исключение.