Г.М. смерил старшего инспектора странным взглядом.
– Значит, по-вашему, здесь что-то подозрительное? – осведомился он. – Угу. Погодите-ка.
Он рассеянно подошел к двери, ведущей в кабинет Тилли, распахнул ее и зажмурился. В кабинете по-прежнему горел свет; здесь все еще сохранялся слабый запах отравы. Кабинет, как и всегда, был завален скомканными листками бумаги. На столе, возле пепельницы, стояла чашка с остывшим кофе.
Г.М. вперевалку направился к столу. Оглядел пепельницу с обожженными краями. Осмотрел чашку кофе. Потом медленно побрел по комнате, рассматривая все, что там находилось.
– Послушайте, – позвал он. Лица его присутствующие не видели. – Она пила кофе перед тем, как отравилась?
Мастерс немедленно взял след, как терьер.
– Минутку, сэр! В чем дело? Здесь что, какая-то хитрость? Вы хотите сказать, она могла принять яд с кофе?
– Нет, – сказал Г.М. – Яд-то был в сигарете. – Все еще не оборачиваясь, он поднес руки к вискам и надавил на них пальцами. – Я задал простой вопрос и хочу получить простой ответ. Пила она кофе перед тем, как отравилась?
Моника и Билл переглянулись.
– Не помню, – ответила Моника. – По-моему, я даже не заглядывала сюда. Хотя… наверное, пила. Она весь день пила кофе.
– Да, – кивнул Г.М. – Вы уже упоминали об ее привычке. Вот что самое печальное: она пила кофе весь день.
Г.М. обернулся со странным выражением лица – оно производило гораздо более зловещее впечатление, чем хмурая физиономия Мастерса.
– Послушайте, – обратился он к Монике. – Попробуйте начать сначала, не спешите. Вспомните все, что случилось с вами с тех пор, как вы расстались со своим кавалером в Военном министерстве. Как в старых детективах: не пропускайте ничего, абсолютно ничего, какими бы пустяковыми ни казались вам подробности. Ради всего святого, думайте!
– Но я все вам рассказала, – возразила Моника. – Кроме, разумеется…
– Кроме чего?
– Кроме того, что по пути сюда я встретила Джимми, мальчика-посыльного. – Она подробно рассказала о мальчике. К ее изумлению, Г.М. чрезвычайно внимательно выслушал ее. – Вот и все, – она пожала плечами, – хотя, по-моему, на его слова не стоит особенно полагаться. Еще он сказал, что у мисс Флер в руке была пивная бутылка, когда он столкнулся с ней возле павильона тысяча восемьсот восемьдесят два…
Вдруг Моника испуганно замолчала. Все трое ее спутников повернулись к ней.
– Пивная бутылка, – пробормотал старший инспектор Мастерс. – Ах ты, чтоб тебя!
– Да, а что такое?
– Кислота, которой в тебя плеснули, – пояснил Билл, – находилась в пивной бутылке. Я нашел ее наверху в доме врача и сегодня отвез в портфеле в Военное министерство.
Времени на объяснения больше не было. Снаружи что-то загрохотало, как будто на старое здание напали. Томас Хаккетт, держащий в руках фонарик с колпачком, ворвался в комнату. За ним с трудом поспевал Говард Фиск; он поправлял на ходу очки-половинки.
– Все в порядке, – заявил продюсер. – Полиция нам не нужна. Я человек неверующий, но бога ради! Сейчас я бы с удовольствием прочел парочку молитв. Тилли пришла в себя.
Г.М. молча воззрился на продюсера; казалось, он сам молится про себя.
– Пришла в себя? Спокойнее, сынок. То есть она очнулась?
– Села в кровати, – закричал мистер Хаккетт. Он был так возбужден, что фонарик выскользнул у него из руки и ударился об пол. – Врач сделал ей два укола какой-то дряни под названием пилокарпин, а она села и влепила ему затрещину. Сейчас она пьет бренди и ругается на чем свет стоит. Врач в полуобморочном состоянии. Он говорит, у нее сложение крепкое, как у носорога. Уверяет, будто она может слопать шесть консервных банок и запить их жидким цементом, и с ней ничего не будет. Она не умрет, понимаете?
Мистер Хаккетт откашлялся. Вытащил платок и вытер лоб. Потом его тело сотрясла крупная дрожь, видимо, от пережитого потрясения, он едва не лишился чувств, поскольку рухнул на диван. Говард Фиск невероятно побледнел.
– Какое облегчение! – негромко проговорил режиссер. – Действительно, большое облегчение. После вашей искусной игры в кошки-мышки, сэр Генри, приятно сознавать, что ни у кого из нас на совести нет убийства. В то же время я бы хотел пожаловаться. Что вы сотворили со старушкой Фрэнсис?
– Фрэнсис? – удивился Г.М.
Режиссер сделал два шага вперед.
– Да, с Фрэнсис. На вашем месте я бы был осторожнее. Из Лондона вернулся Гагерн; он повсюду вас ищет. Не удивлюсь, если он вызовет вас на дуэль. Что вы ей сказали, когда беседовали наедине? Она ушла в слезах. Я знаю, потому что видел ее. Я и не подозревал, что она умеет плакать! Целых пять лет я пытаюсь заставить ее заплакать в кадре, но ничего не выходит. Что вы ей сказали?
Глаза Г.М. под уже упоминавшимся котелком, надвинутым на самый лоб, сверкнули.
– Несколько прописных истин, – без выражения ответил он. – Садитесь, сынок.
– Прописные истины? Вы имеете в виду, что?..
Режиссер зашевелил губами. Он посмотрел на мистера Хаккетта. Казалось, он не знает, куда девать руки с крупными пальцами.
– Я сказал: садитесь, сынок!
Монике показалось, что у мистера Фиска имеются основания для беспокойства. Курт фон Гагерн, ворвавшийся в кабинет сразу после этого, был явно не в том состоянии, какое можно назвать спокойным. Он шумно сопел покрасневшим носом, который казался на его лице ненастоящим, приклеенным. Взгляд его, устремленный на Г.М. из-под низко надвинутой щегольской шляпы, никак нельзя было назвать почтительным.
– Где моя жена? – спросил он. – Что вы сделали с моей женой?
– С ней все в порядке, – заверил его Г.М. – Возможно, она немного расстроилась, так как ей пришлось отвечать на не слишком приятные вопросы о пивной бутылке и трех анонимных письмах, но я не сомневаюсь, скоро она придет в себя.
– Пивная бутылка и три анонимных письма? О чем вы говорите?
– Устраивайтесь поудобнее, и я все вам расскажу, – ответил Г.М. – Лучше всего выяснить дело раз и навсегда.
Сразу после его слов в комнате воцарилось напряженное молчание; все недоуменно переглядывались. Г.М. сходил в кабинет Тилли и вернулся с двумя стульями. На один из них он усадил Монику – лицом к остальным, как будто она отвечала на публичном экзамене. Сам он сел на стул, стоявший у стола.
Сняв котелок, он аккуратно положил его на столешницу. Поднял красную кожаную шкатулку и перевернул, чтобы всем было видно. Затем извлек из кармана мешковатого пальто черную трубку и клеенчатый кисет. Медленно, словно он нарочно тянул время, отвернул мундштук и продул трубку, вкладывая в дело массу усилий и скосив глаза от сосредоточенности. Он сидел прямо под лампочкой, которую Моника обернула газетой; сейчас он показался ей похожим на пожилого Шалтая-Болтая. Он привинтил мундштук, набил трубку табаком, похожим на стальную стружку, какой чистят раковины, и закурил. Вокруг его головы заклубился дым; он поднимался наверх, к конусу светильника.
– Мастерс, – заговорил Г.М., устраиваясь на стуле поудобнее, – некоторое время назад вы выдвинули чертовски хорошее предположение. – Сэр Генри склонился над столом и постучал пальцами но крышке шкатулки. – Вот сигареты. Пересчитайте их.
– А?
– Высыпьте их отсюда и пересчитайте. Да вслух, чтобы мы слышали!
Нахмурившись, Мастерс открыл шкатулку и рассыпал сигареты по столешнице. Он перекладывал их небольшими аккуратными кучками, словно банковский клерк.
– Четыре, восемь, двенадцать, шестнадцать. Двадцать, двадцать четыре, двадцать восемь, тридцать два. Тридцать шесть, сорок, сорок четыре, сорок… – Мастерс замолчал. Лицо раскраснелось больше обычного. Он начал пересчитывать снова, потом вопросительно взглянул на Г.М.
– Нет, сынок, – заявил Г.М., который, судя но всему, получал наивысшее наслаждение от своей трубки. – Вы не ошиблись. Теперь можно двигаться дальше с чистой совестью, прекрасно зная, что мы правы. Предполагаемого убийцу подвел закон подлости, и он совершил грубейшую ошибку. – Он махнул в сторону Билла Картрайта. – Теперь вы их пересчитайте, сынок!