— Значит, согласны? — почти радостно воскликнула Ирена. — Но помните, что у меня найдутся средства заставить вас исполнить мои условия, после того когда я сделаю то, что обещала, — угрюмо добавила она.
— Члены общества Иисуса всегда исполняют свои обязательства! — снова торжественно произнес аббат Грубер.
— То-то, а то я всегда найду возможность устроить этот брак… Оленин безумно влюблен в нее…
— Поверьте, что вам не придется прибегать к этому, — невозмутимо отвечал аббат.
— В таком случае, через несколько дней вы убедитесь, что Оленин, как жених, устранится от Зинаиды Похвисневой навсегда.
— Мы можем подождать, как уже много ждали, — заметил аббат Грубер и встал с кресла.
— Уведомлять меня вам не придется, вы узнаете все сами, — сказала Ирена Станиславовна, тоже вставая с кресла.
В ее голосе звучало такое непоколебимое убеждение, что аббат невольно вскинул на нее глаза, чтобы убедиться по ее лицу, что она не шутит.
Лицо ее было серьезно.
Он низко поклонился и вышел.
Ирена взглянула на стоявшие на тумбе из палисандрового дерева часы, изображавшие загородный домик из деревянной мозаики.
Часы показывали четверть четвертого.
— В этот, именно, час Кутайсов бывает у Генриетты… — подумала она вслух и пошла в будуар.
Дернув сонетку, она приказала явившейся на звонок горничной подать ей одеваться и приказать кучеру подавать.
Оделась она очень быстро и поехала на Дворцовую набережную к Шевалье. Она не ошиблась.
Иван Павлович Кутайсов был действительно у Шевалье. Подруги расцеловались. Граф поцеловал руку Родзевич.
— А сегодня я приехала не к тебе, к нему… — смеясь сказала последняя.
— К нему? — спросила Генриетта.
— Ко мне? — одновременно спросил Кутайсов.
— К вам, к вам, граф…
— Но у меня есть свой дом…
— В вашем доме я бы вас боялась…
— Боялись! Почему?
— Сердце не камень… — захохотала Ирена Станиславовна. — Кроме шуток, — остановила она себя и лицо ее вдруг приняло серьезное выражение, — у меня до вас, граф, большая просьба…
— Я весь слух и послушание…
— Доставьте мне возможность видеть государя…
— Видеть государя!.. — удивленно повторил Иван Павлович. Шевалье смотрела на подругу тоже вопросительно-недоумевающим взглядом.
— Да, видеть и говорить с ним… У меня есть к нему просьба, большая просьба…
— Напишите, я передам.
— Нет, написать этого нельзя… Мне надо говорить с ним лично, с глазу на глаз…
— Если это тайна, я не считаю возможным проникать в нее, я постараюсь выбрать добрую минуту и доложить его величеству, но заранее заявляю вам, что это очень трудно и я за успех не ручаюсь…
— Дорогой граф, если вы это сделаете, я вас расцелую…
— Награда заманчивая, постараюсь…
— Но надо скорее…
— Какая вы нетерпеливая… При первом удобном случае…
— Так я жду, вы меня уведомьте, а теперь я вам мешать не буду и удаляюсь.
Она расцеловалась с Шевалье, дала поцеловать руку Кутайсову и уехала.
VII
ВОСКРЕСНЫЙ ПРИЕМ
Исполнение просьбы Ирены Станиславовны, желавшей получить отдельную аудиенцию у государя, было делом трудным, почти невозможным.
Назначение особой аудиенции считалось знаком милостивого расположения государя, так как удовлетворение подобной просьбы составляло исключение из общего правила.
При императоре Павле лица, не имевшие к нему постоянного доступа и желавшие просить его о чем-нибудь или объясниться с ним по какому-нибудь делу, должны были, по утрам в воскресенье, являться во дворец и ожидать в приемной зале, смежной с Церковью, выхода оттуда государя по окончанию обедни.
Император, останавливаясь в приемной, одних выслушивал тут же, с другими же, приказав следовать за ним, разговаривал в одной из ближайших комнат или, смотря по важности объяснения, уводил в свой кабинет.
Каждый из желавших объясниться с государем, имел право являться в приемную три воскресенья с ряду, но если в эти три раза государь делал вид, что он не замечает просителя или просительницы, то дальнейшее их появление в его воскресной приемной не только было бесполезно, но и могло навлечь на них негодование императора.
Такой порядок принят был в отношении лиц, не имевших к государю никаких просьб, но только обязанных или представиться ему, или поблагодарить его за оказанную им милость, а также и в отношении иностранных дипломатов, желавших иметь у него прощальную аудиенцию.
Некоторые из них, побывав по воскресеньям эти три раза в приемной императора, не удостаивались не только его слова, но даже и его взгляда, и вследствие этого должны понять, что дальнейшие домогательства об отпускной аудиенции будут совершенно неуместны. Иван Павлович Кутайсов, спустя два, три часа после отъезда Ирены от Шевалье, отправился во дворец и дорогой задумался о том, что он обещал Родзевич.
Падкий на женскую красоту, он не мог отказать красавице ни в какой просьбе, как бы она ни была нелепа и неосуществима.
Такою просьбою представилась ему теперь просьба Ирены Станиславовны выхлопотать ей, да еще поскорее, особую аудиенцию у государя.
Она даже не сказала ему, видимо, не хотела сказать, по какому делу она желает беспокоить его величество.
Если государь спросит, а он не ответит, то будет такая гроза, какая не забывается долго.
Кутайсов со страхом вспомнил о сплетенной из воловьих жил и стоявшей в углу кабинета Павла Петровича палке, которой государь расправлялся с ним в минуты его гнева из-за какой-нибудь и не такой оплошности, как ходатайство неизвестной польки об отдельной аудиенции через посредство его, Ивана Павловича.
Как ни раскидывал он умом, выходило, что и приступить с такой просьбой к государю было крайне опасно.
А между тем он обнадежил Ирену.
Как было выйти из этого затруднения?
Он вспомнил о воскресных приемах.
Просить государя обратить внимание в воскресенье на красивую женщин, представлялось делом сравнительно легким.
«Сегодня пятница, — подумал Кутайсов, — она может приехать послезавтра».
Иван Павлович уже подъезжал к Зимнему дворцу, когда под наитием осенившей его мысли, приказал кучеру ехать на Гороховую.
Ирена Станиславовна была дома и очень удивилась, когда ей доложили о приезде графа Ивана Павловича Кутайсова.
— Он где?
— Их сиятельство в гостиной, — сказала, передавшая доклад лакея, горничная.
Родзевич поправила только у зеркала свою прическу и вышла.
— Граф, какими судьбами… Чему я обязана такой чести?
— Я давно собирался посмотреть на гнездышко такой жар-птицы, как вы, — шутя сказал Иван Павлович, — и именно сегодня загнала меня сюда моя же опрометчивость.
— Опрометчивость, — повторила Ирена Станиславовна. — Что же мы стоим… Садитесь, граф.
Они уселись в кресла.
— Я совсем потерял голову, когда вы сделали мне удовольствие и обратились ко мне с просьбою… Да и не мудрено было потерять ее в обществе таких двух красавиц.
— В чем дело? — нетерпеливо перебила Родзевич, догадавшись, о чем будет разговор и бледнея от внутреннего волнения.
— В том, красавица моя, что то, о чем вы меня просили, а именно, об особой аудиенции у государя, хотя и возможно, но для того, чтобы выхлопотать ее, необходимо более или менее продолжительное время… Я даже теперь в состоянии определить вам сколько именно…
— Это равносильно отказу… — уронила Ирена.
— А вам необходимо это очень скоро?
— Завтра, послезавтра, чем скорее, тем лучше…
— Но в чем же заключается то дело, о котором вы хотите говорить с государем? Я снова прошу вас сказать мне… Может быть, смотря о его важности, я и найду возможность тотчас же доложить о вас и о вашем желании, хотя опять же не ручаюсь за успех. В какой час скажется, как выслушается.
— Это я могу сказать только лично государю…
— Не настаиваю… не настаиваю… Но в таком случае, вот что придумал я…
Кутайсов остановился.