Способны ли сами баньши испытывать душевную боль, или они таким образом излечились?
Кого убить, чтобы не умирать?
И истребим ли мы тем самым «смертную тень»? Непонимание, равнодушие, ежедневная бытовая жестокость - не есть ли они непременные составляющие «смертной тени»? Родителям, которые не могут объяснить, почему их прекрасное дитя сделало роковой шаг с балкона, не стоит ли задуматься в этом направлении - и лучше бы пораньше?
Я немолод, и я вовсе не поборник понятия безусловной невинности ребенка по факту одной лишь незрелости. Я, в конце концов, имел когда-то дело с бандой Марджори Пек! Однако, размышления о непрожитой жизни и упущенных возможностях, о минутах счастья, которых не дождались, потому что не верили в них, или даже не умели быть счастливыми - огорчают меня.
К тому же, справедливости ради, замечу, что баньши сопрягается не только с самоубийством, но с любой смертью - наступит ли она в бою, настигнет ли вас в темном переулке от ножа убийцы, или на эшафоте по приговору суда, как в старые времена. Я уж не говорю о представителях смертных рас, для которых, фигурально выражаясь, песенка звучит в тот миг, когда они являются на свет.
Поэтому мы решили считать, что баньши не лгут, что «смертная тень» существует, что это она, а не песенка безнадежности, толкает жертву сделать роковой шаг с балкона.
Диннем зачем-то протер тряпкой чистый стол и поставил передо мной пиво.
- У вас похоронный вид, господин Реннарт. Не случилось ли плохого?
Я посмотрел на оседающую пену, на конденсат на стенках стеклянной кружки - пиво было холодным. У меня все было хорошо. «Смертная тень» зацепила меня, но я не заразился. Смотрите все, пожилой тролль без высшего образования размышляет о существе смерти. Лучшие философы тратили на это годы своих жизней - иногда бессмертных! - и не сошлись на чем-то одном.
- На мне труп, - сказал я ему. - И много дурных мыслей. Это пройдет.
- Гедеон-то - помните? - написал официальное заявление, что дочка у него потерялась. Нашли живую, в работном доме. Вернули.
- Это хорошо.
- Высылают их, - добавил Диннем. - Нет, я знаю, что все по закону, и плох он, или хорош - это закон. Закон - что цемент, который держит нас всех, если предположить, будто бы мы - камни. Мы, мирные люди и добрые горожане, обязаны чтить закон, иначе мы посыплемся, как стена, которая сделана плохо.
Что-то в его тоне меня насторожило.
- Закон не запрещает тебе ехидничать в его адрес, Диннем.
- Да просто я смотреть на это не могу. Завтра за ними приедут - депортировать, а сегодня у них последняя ночь.
И самого Диннема наверняка оштрафуют за пособничество в нарушении паспортного режима, но из деликатности он про это говорить не стал.
Я сделал то, что должен был сделать. То, о чем меня когда-то попросили, в принципе в мои обязанности не входило, и было, вообще говоря, противозаконно, хотя и не представляло какой-либо общественной опасности. Мы все на что-то закрываем глаза: компромисс - второе имя эффективности.
Но на душе было так погано, словно пресловутая «смертная тень» все же достала меня.
На следующий день я явился к трактиру Диннема, потому что иначе совесть дочиста обглодала бы мои старые кости. Прошел через зал во внутренний двор и уселся там на скамеечке под липой. К легкому своему удивлению я обнаружил, что я не один.
- Был уверен, что застану тебя здесь, Рен, - Дерек сел рядом.
- У тебя были бОльшие шансы вчера в пивняке, - заметил я.
Действительно, мы оба чувствовали себя как-то неловко. Не было стола перед нами, не было фонового гула заведения, по которому так легко и привычно обсуждались дела. Руки тоже хотелось чем-то занять - пивная кружка сгодилась в самый раз. Что нам оставалось, кроме как уставиться на руки, неловко сложенные на коленях?
Дерек тоже выглядел как-то неправильно. Он был выбрит.
- Мардж ушла, - сказал он. - Насовсем.
- Ааа. Сделав несколько шагов?
- Ничего подобного. С чувством безусловной правоты и высоко подняв голову. Через дверь, и от души хлопнула ею.
Он помолчал.
- Она сказала, что мы ничего не сделали для Ландыш. Увлеклись убийством и вынудили Гедеона поступить по закону, а закон его съел. И его, и будущее его детей. Что закон, который служит самому себе, превращается в мертвую букву, нарушить которую - дело чести каждого уважающего себя гражданина.
- Она набралась у тебя новых слов?
- А, нет, это мои слова. Я только перевожу на человеческий. Еще она сказала, что мне следовало больше ценить ее и больше ей доверять.
- В каком смысле - больше?
- Мардж считает, будто бы я должен был позволить ей выкрасть Ландыш с помощью ее магии исчезновения.
- Но она же… - начал я и закрыл рот. Это была предыдущая петля, которую я отменил. Марджори Пек никогда не выворачивало в туалете работного дома, она понятия не имеет о том, как на нее действует баньши-директриса. Марджори гневается и устраивает семейные сцены. Марджори по-прежнему мечтает нести в мир добро согласно его духу, а не мертвой букве.
- Ну вот, и теперь я не знаю, зачем мне все… - Дерек развел руками, словно весь этот мир он купил для Мардж в подарок, и теперь понятия не имел, куда его деть.
- Извини, если я бестактен, - осторожно начал я, - но этого немного мало для окончательного разрыва. Или придется признать, что оно с самого начала стоило недорого… Ну, ты понимаешь, о чем я.
- Это был не первый разговор, - признался Рохля, глядя в колени. - Все о том же: она, мол, больше, чем я думаю, и дальше - про уважение. Ей хочется делать что-то такое, что требует усилий, образования, жара души. Профессиональное. Я теперь думаю, что если б я тогда сказал так, а не этак, она ответила бы на это вот так, а то, может, она вовсе и не это имела в виду, а просто слово неверное прыгнуло на язык, и глядишь - оно могло бы иначе повернуться. Сижу и перебираю в уме, как… как больная одинокая старуха: что бы было, если бы!
Он смолк, потому что во внутренний дворик высыпало семейство цветочных фей, и я не успел сказать ему, что это последнее дело - придумывать правильные ответы за женщин. Никогда не угадаешь. С другой стороны, если бы молодые нас слушали, они б и вовсе не женились.
Рохля присвистнул:
- Сколько их! А это что - все их дети?
- Восемнадцать, - машинально ответил я. - И для них это не имеет никакого значения. Они всех любят и никого не могут потерять. Даже если на кону благополучие всех.
Старшая дочь, уже девушка - красавица. Черные косы до колен, глаза опущены, а ресницы аж на щеках лежат. И еще я заметил прелестные розовые миндальные ноготки. Рядом с нею полдюжины братьев, похожих на стайку возбужденных мышат. Остальные мелкота.
Жена Гедеона держала вновь обретенную Ландыш на руках, завернутую в плед, и выглядела отупевшей от нервной усталости. Похоже, ей действительно было все равно, куда ехать. Она никогда не принимала решений.
Снаружи на улице уже приземлился дракон с зарешеченными окнами, и приставы спешили пройти через зал трактира. Семья фей вся между собой обнялась, истово перецеловалась, а потом - мне показалось, что это Диннем подал знак - дети ринулись врассыпную. Кто обратно - в недра гостиницы, кто-то - в их числе старшая дочь и мальчики - вверх по лестнице, прислоненной к стене дворика, и оттуда - в соседний. Далеко не ушли, я увидел над стеной взъерошенные макушки и сверкающие глаза. Смотрят, чем дело кончится. В точности как я сам. Я ведь не подрядился их ловить.
Но ловить их никто не стал. Пристав подошел к Гедеону, достал бумагу, пригладил пальцем усы, а после тем же пальцем поправил на переносице очки.
- …семья в составе Гедеона, его жены Лилии и дочери Ландыш в возрасте трех лет…
Я понял, что они провернули. Я не знал, хотел бы я поаплодировать находчивости Гедеона (хотя едва ли тут обошлось без совета моего друга трактирщика), или стукнуть его головой о стол. Когда он писал заявление, он знал, конечно, что оно спалит все его планы по нелегальному трудоустройству, а главное - будущее его детей. Он так мечтал, чтобы они работали на фабрике, с машинами и чарами, чтобы в их жизни было что-то кроме сбора лепестков роз. Он указал в заявлении семью в составе трех человек, а остальные разбежались… и пополнят ряды бездомных детей, выживающих, насколько позволит им их природная находчивость.