Император отодвинул листки и поднял тяжёлую голову, глядя прямо в глаза товарищу министра внутренних дел Плеве:
– Вячеслав Константинович! Как вы полагаете, он искренен?
– Совершенно искренен, ваше величество! – твёрдо ответил Плеве. – Мы ведь с ним переписываемся уже давно. И тон его писем меня совершенно убедил. Он прозрел, ваше величество…
Александр III из толстой стопки вынул брошюру Тихомирова «Почему я перестал быть революционером» и, листая её, медленно произнёс:
– Вот и я того же мнения.
И через паузу:
– И я сделаю для него всё…
6
Два тяжёлых локомотива тянули громадный царский поезд на перегоне между станциями Тарановка и Борки. К тяжёлым паровозам были прицеплены вагон электрического освещения, далее – мастерские, вагон министра путей сообщения адмирала Посьета, второй класс – для прислуги, кухня, буфетная, столовая, вагоны первого класса – великих княжон, государя и императрицы, цесаревича, далее – дамский свитский, министерский, конвойный и багажный. Огромная масса!
Поезд из Ялты в Москву шёл со скоростью шестьдесят пять вёрст в час. Государь не любил ездить медленно, к тому же и так опаздывали в Харьков на полтора часа, а там готовились к торжественной встрече императора.
Александр Александрович предложил начать завтрак раньше – до Харькова оставалось сорок три версты.
В столовой собралась вся царская семья и свита, всего двадцать три человека; лишь маленькая Ольга, великая княжна, оставалась в своём вагоне. За большим столом, стоявшим посреди столовой, в самом центре сидел государь, напротив Мария Фёдоровна. Сбоку, рядом с закусочным столом, разместились царские дети: наследник, его братья и сестра, а также шталмейстер – князь Оболенский. Из-за перегородки, ближе к буфетной, официанты разносили блюда. Художник Зичи, никогда не расстававшийся со своим альбомом, и здесь, за столом, делал быстрые, летучие наброски.
– Представьте себе, Пётр Семёнович, – говорил государь, пропуская под закуску добрую рюмицу, – какое поучительное дельце вы мне подкинули с этим корнетом-крымчаком!
Военный министр Ванновский, большелицый, с маленькими, близко посаженными глазками и лопатообразной бородой, оторвался от селёдки в маринаде.
– Молодой человек, ваше величество, – пробормотал он. – Восточная горячая кровь!..
Дело было в следующем. Юный корнет, потомок крымских ханов, явился на дачный вечер в Сокольниках. Он стоял у буфета, когда запыхавшийся студент-распорядитель подбежал к нему и положил ему на плечо руку со словами:
– Голубчик! Что же вы не танцуете? Идёмте, я вас представлю…
– Осторожно, молодой человек! Уберите вашу руку! – вспыхнул корнет.
– Ах, извините, что я испачкался о ваш погон, – отвечал студент.
Корнет выхватил шашку и зарубил его…
– Фи! Какой ужас! – сказала Мария Фёдоровна с лёгким акцентом.
Посьет пошевелил бакенбардами.
– Верно, ваше величество, наказание будет примерным!..
– Я, не задумываясь, написал… – слегка набычившись, император навис над столом тучной глыбой, – «жалею о случившемся, но корнет не мог поступить иначе».
Ванновский, превыше всего ценивший воинскую честь, победоносно поглядел на Посьета.
Уже подавали последнее блюдо – гурьевскую кашу, сладкое блюдо, названное по имени автора рецепта графа Гурьева. В тот момент, когда лакей нёс государю сливки к каше, вагон заходил ходуном, началась страшная качка, и тут же раздался угрожающий треск. В несколько секунд царский вагон слетел с тележек, на которых держались колёса, и всё в столовой встало вверх дном. На поднявшегося из-за стола императора рухнула крыша, и он успел удержать её на своих плечах несколько секунд, после чего свалился под обломками. Стены вагона сплюснулись, раскидав всех завтракавших.
Всего было три роковых удара: первый показался взрывом, от второго все попадали со своих мест, а третий уложил всех в лёжку.
Падая, императрица ухватила адмирала Посьета за бакенбарды, но тот высвободился и сумел подняться первым, имея за плечами опыт тяжёлой морской качки и даже кораблекрушения. Из-под обломков Александр Александрович позвал его:
– Константин Николаевич! Помогите мне выкарабкаться!
Командующий главной императорской квартирой генерал-адъютант Рихтер, убедившись, что цел, стал вытягивать руки и ноги и вдруг увидел перед собой стекло. Схватиться за него – значит порезать себе пальцы. Он принялся одной ногой бить стекло, а другою пинать во что-то мягкое. Оказалось, напротив лежал министр императорского двора граф Воронцов-Дашков, который при этом только мычал.
Все понемногу начали шевелиться, хотя подняться ещё не было никакой возможности. Рихтер завопил царю:
– Ваше величество! Ползите сюда! Здесь свободно!..
Первой мыслью императора было: покушение…
Увидев мужа целым и невредимым, Мария Фёдоровна истерически крикнула:
– Et nos enfants?[159]
Слава Богу, дети не пострадали. Ксения стояла в одном платьице на дороге, под октябрьским пронизывающим дождём; телеграфный чиновник накинул на неё своё пальто. Восьмилетнего Михаила отыскали под обломками. Цесаревич и Георгий отделались сильным испугом. Маленькую Ольгу, сидевшую в вагоне рядом, нянька, увидев, что стенка рушится, успела выбросить на насыпь и выкинулась сама. Их вагон перебросило через столовую и опустило между буфетом и столовой поперёк. Говорили: случись иначе, все, кто находился за столом, были бы раздавлены. Генерал-адъютант Зиновьев, распластавшись на полу, видел, как пробившее вагон бревно движется на него, и не мог даже пошевельнуться, а только крестился и ждал неминуемой смерти. Но бревно остановилось в двух вершках от его головы. Человек, подававший сливки, был убит у ног государя. Погибла и собака, подаренная царю шведским путешественником Норденшельдом.
Когда вся царская семья собралась и все убедились, что Господь сохранил её (пострадала Ксения, оставшаяся горбатенькой, да императрица поранила себе левую руку вилкой), государь со свойственными ему спокойствием и незлобивостью перекрестился и начал заниматься ранеными и убитыми, которых оказалось очень много.
Погибли четыре официанта, находившиеся в столовой, за перегородкой. В вагоне электрического освещения было очень жарко, и поэтому рабочие открыли дверь. Это спасло трёх из них, выброшенных из поезда; остальные погибли. В вагоне с прислугой мало кто остался жив, а если и остался, то ценою тяжёлых ранений. В мастерской – там помещались колёса и запасные части, всё было перемолото. В кухне повара оказались перераненными. Вагон Посьета разлетелся в прах. Остававшиеся в нём главный инспектор барон Шернваль, инспектор дороги Кроненберг и управляющий дорогой Кованько были выброшены на откос.
Кроненберг упал на кучу щебня, и у него оказалось исцарапанным всё лицо, а вот Кованько отделался столь удачно, что не запачкал себе даже перчаток. Не то Шернваль. Когда к нему подошёл государь и спросил, нужна ли ему помощь, барон ничего не отвечал, только махал руками, сидя на откосе. Императрица сняла с себя башлык и надела на барона, так как на Шернвале не было даже фуражки. У него оказались переломанными три ребра и сильно помятыми скулы.
В свите государя все получили ушибы, но лёгкие. Посьет жаловался на ногу, но кость осталась цела; Ванновский набил себе на голове три шишки; Черевину ушибло ухо. Однако больше других пострадал начальник конвоя граф Шереметьев – у него оторвало палец на правой руке и сильно придавило грудь. Фрейлине государыни Голенищевой-Кутузовой кусок щепы попал в неприличное место.
Художника Зичи во время катастрофы облили горячей гурьевской кашей. Когда он очутился на шпалах, то первое, о чём вспомнил, был его альбом. Он добрался до разрушенной столовой и – о чудо! – увидел свой альбом целёхоньким.
В задних вагонах вообще никто не пострадал, только было много испуга. В свитском вагоне генерала Ширинкина находился барон Таубе, всегда сопровождавший царские поезда. Когда раздался страшный грохот, он бросился без памяти бежать в лес. Солдаты, охранявшие путь, едва не застрелили его, думая, что это злоумышленник. Посьет во время крушения потерял все свои вещи и остался в одном сюртуке.
159
А наши дети? (фр.).