Мистер Уитни ожидал прибытия своего судна «Эрика», чтобы уехать из Гренландии в августе. Добравшись до Гудзонова залива, он рассчитывал попасть в Нью-Йорк в октябре. Хотя это был бы самый легкий и безопасный путь, тем не менее другим маршрутом я надеялся добраться до Нью-Йорка на четыре месяца раньше «Эрики».
Путешествие из Эта в Упернавик — это 700 миль, путь такой же долгий и трудный, как и путешествие к Северному полюсу. Я знал, что этот путь обязательно будет связан с риском. Меня ожидали восхождения на горные вершины и ледники, переправы через полыньи. В конце сезона, когда лед становится подвижным, когда выпадает снег, а иногда и дождь и начинается слякоть, приходится волочить нарты.
Мистер Уитни, понимая, что мне предстоит трудный путь, предложил позаботиться о моих инструментах, записных книжках и флаге и забрать их с собой на юг на своем судне. Я знал, что если во время путешествия я потеряю продовольствие, оно может быть восполнено охотой. Инструменты, потерянные на леднике или упавшие в открытое море, уже нельзя ничем заменить. Более того, мои инструменты уже сделали свое дело. Таблицы поправок, заметки и другие данные были не нужны мне: все мои обсервации были выполнены в сокращенном виде, приведены в нормальное состояние, а поправки представляли ценность только на случай возможного пересчета в будущем. Вот почему я не взял эти материалы с собой. Я всегда храню таблицы поправок вместе с инструментами.
В ящике, который я вручил Уитни, были упакованы: один французский секстан, одна буссоль (алюминиевая, со съемным азимутальным кругом), один искусственный горизонт в тонкой металлической оправе, регулируемый спиртовыми уровнями и винтами, один барометр-анероид в алюминиевом корпусе, один алюминиевый ящик с максимальным и минимальным спиртовыми термометрами, прочие термометры, а также один жидкостный компас. Все эти инструменты были со мной в путешествии.
Кроме этого Уитни были оставлены другие инструменты, которыми я пользовался на исходной базе. Там были документы и инструментальные поправки, показания приборов, сравнительные таблицы и другие заметки, небольшой дневник (в основном разрозненные листы), в котором были записаны кое-какие полевые отсчеты инструментов и метеорологические данные. Все это было упаковано в один ящик для хранения инструментов. По особой просьбе Уитни я оставил ему флаг.
В дополнение я оставил под ответственность Уитни несколько больших ящиков с одеждой и припасами, которые мне послала миссис Кук, а также этнологические коллекции, меха и образцы минералов. В одном из этих ящиков были упакованы ящики с инструментами и записи.
Позднее планы мистера Уитни изменились.[177] Его судно «Эрика» не появилось. Когда прибыл Пири, Уитни договорился с ним вернуться в лоно цивилизации на его «Рузвельте». Как я узнал позже, по прибытии «Рузвельта» мистер Уитни взял из моих упакованных ящиков инструменты и упаковал их в свой чемодан. Однако ему запретили взять мои вещи, и соответственно все они были оставлены на берегу на милость природы и эскимосов далекой Гренландии. С тех пор у меня не было возможности узнать об их судьбе, я не знаю, что произошло с ними.
Во время путешествия из Анноатока в Эта я почти не делал записей. Насколько помнится, я уехал из Анноатока на третьей неделе апреля. Прощаясь с Уитни, я обещал послать ему собак и проводников для его предполагаемой охотничьей экспедиции. Я обещал также раздобыть ему меха для пошива зимней одежды, потому что в соответствии с автократическими методами Пири Уитни был лишен привилегии торговать от своего имени и в своих интересах. Ему не разрешалось собирать охотничьи трофеи или скупать совершенно необходимые ему меха. Ему даже не позволили нанимать проводников и приобретать собак, несмотря на его страстное желание заняться большой охотой. Все это я должен был устроить для Уитни в поселениях, расположенных южнее.
Когда мы преодолели ледник Хрустальный Дворец в бухте Зонтаг, нас накрыл ужасный ураган, который буквально похоронил нас в сугробах. Спустившись к морю, мы вступили в царство полярного лета и его радостей.
Двигаясь вдоль Нуерке, мы наткнулись на большое поселение из снежных домиков. Все его жители занимались весенней охотой на моржей. Было добыто много животных, и охотники от чрезмерного насыщения пребывали в состоянии опьянения. Мы тоже насытились до предела и предались увеселениям.
Мои парни находились здесь же, и главной темой разговоров было наше путешествие на Северный полюс.
Соединившись со своим народом, Авела и Этукишук рассказывали о своем замечательном путешествии. Конечно, у них не было вполне определенного представления о том, где именно мы побывали, однако они все же рассказывали о необычном путешествии длиной в семь лун, о том, как они достигли места, где не было ни зверей, ни людей, никакой жизни вообще, о том, как они тащились по далеким морям, там, где солнце не опускается ночью за горизонт, об охоте без ловушек, силков, пружинных капканов и стрел. Таковы были их непосредственные впечатления.
Теперь мне известно, что эскимосы рассказывали своим соплеменникам о том, как они пришли к таинственному «Большому гвоздю», который, конечно, значил для них меньше, чем все трудности пути и уникальные методы охоты.
Между собой эскимосы пользуются всевозможными интимными методами передачи информации. Этими методами, полными скрытого смысла, не может овладеть ни один чужестранец. Самое большее, что доступно для понимания белых людей, — это простейшие фразы, с помощью которых эскимосы выражают свои мысли в общем. Это частично объясняет ненадежность свидетельских показаний, которые белым удается получить от них. Необходимо также учитывать то обстоятельство, что эскимосы — эти простые, бесхитростные люди — обладают прямо-таки врожденной деликатностью. Они стараются ответить на любой вопрос собеседника так, чтобы сделать ему приятное, то есть так, как это, по их разумению, может ему понравиться. У всех индейских народов желание доставить удовольствие собеседнику развито значительно сильнее, чем чувство истины. Например, когда моих эскимосов спрашивали о моем путешествии, они отвечали, что я не уходил за пределы видимости земли. Их ответы объясняются частично тем, что я давал им такие пояснения, а частично этой подобострастностью. Беседуя между собой о достижении «Большого гвоздя», они говорили то, что позднее повторили мистеру Пири, — мол, они провели всего несколько дней вне пределов видимости земли. Это заблуждение, вызванное миражами, и я его с добрыми намерениями поддерживал в них, чтобы избежать паники. Целыми неделями нас окутывал густой туман, когда не было видно ни зги. Эскимосы повсюду расспрашивали нас об этом. Почему мистер Пири «зажал» эту важную информацию? Мы путешествовали и разбивали лагеря на льду в течение «семи лун». Почему этот факт был тоже «опущен»? Мы достигли места, где солнце висит над горизонтом круглые сутки, места, где почти не ощущалось разницы в высоте солнца днем или ночью, места, где эскимосы утратили присущее им чувство ориентации. Почему это игнорировалось тоже?
Выйдя из Нуерке, мы пересекли пролив Марчисон, следуя вдоль разводий, где в полном разгаре шла охота на моржей. Оттуда мы направились к восточной оконечности острова Нортумберленд. Наша партия стала многочисленнее. Добрая половина эскимосов захотела присоединиться к нам и посетить поселения добрых и любезных датчан в Южной Гренландии. Однако приближался зимний сезон, и мы должны были следовать форсированными маршами, а так как большой нартовый поезд всегда препятствует быстрому продвижению, я сократил количество людей в партии и менял ее состав по мере того, как более опытные люди предлагали свои услуги.
Неподалеку от Итиблю мы поднялись на синие склоны ледника и, нащупывая опасную тропу вдоль кромки отвесных утесов, взошли до самых облаков, где увязли в глубоких снежных сугробах. Там в течение суток мы сражались с глубокими снегами, и только ветер указывал нам направление движения. Спустившись вниз из этой области вечного тумана и метелей, мы оказались на берегу моря в проливе Буз. Отсюда, хорошенько отдохнув, по великолепному льду при хорошей погоде мы вошли в пролив Вольстенхольм. В Умануи была настоящая ассамблея эскимосов. Мы отдохнули там, подкормились, готовясь к длительному опасному переходу, который нам предстояло совершить.
Note177
Уже после отплытия Ф. Кука на датском судне в Европу.