Хрупкие каяки выстраиваются цепочкой и берут огромную тушу на буксир. Буксировка проходит медленно, а волны осложняют и без того трудную операцию. Со стороны нарвала вообще не видно, различимы лишь чуть выступающие из воды борта каяков, но и их стремительно накатывающиеся валы то и дело скрывают из виду. Однако двухлопастные весла опускаются и поднимаются с регулярностью маятника. Возвращение домой, на что уходят часы, — тяжелейшая работа, однако добыча стоит всех этих усилий, потому что обилие мяса и жира — мечта каждого эскимоса..
За пять дней мы поймали семь массивных животных, которые обеспечили нас сорокатысячефунтовым запасом мяса и топлива. Вид их трепещущей, упитанной плоти наполнил мое сердце радостью. Успех был весьма кстати, потому что вскоре нарвалы внезапно исчезли, и мы больше не видели их. Примерно в то же самое время тем же способом и в Эта добыли трех белух.
С приходом настоящей зимы штормы проносились над сушей и морем с такой яростью, что выходить в море на каяках стало далеко не безопасно. После того как с лодок удалось добыть нескольких моржей, морской промысел ограничили охотой на тюленей в полыньях. Так как подобной охотой вскоре можно будет заниматься только вблизи выдающихся в море мысов, где сохранится немного открытой воды, жители каждого поселения от Анноатока до мыса Йорк неустанно выслеживали этих животных, и час за часом, день за днем до той поры, пока охота в силу необходимости вообще не переместится с моря на сушу, эскимосы продолжали добывать тюленей. Однако мы все еще не запаслись мясом карибу, а крошечные гагарки, которых мы летом отлавливали сетями, так же как и гаги — постоянные блюда в нашем меню, вскоре исчезли. Теперь мы добывали то, что имелось под рукой: зайцев, куропаток и северных оленей. Мы все еще не привыкли лакомиться подозрительным на вид, напоминающим печень мясом морских млекопитающих.
Мы распределили ружья и патроны среди эскимосов, и когда не было сильного ветра, не позволявшего высунуть нос из иглу, все они охотились на окрестных холмах. Франке тоже разминался с ружьем в руках. Совместные усилия принесли нам целую связку куропаток, двух оленей и шестнадцать зайцев. Когда снег покрыл вершины холмов, добытчикам пришлось отступить к берегу моря, где еще можно было охотиться при слабом освещении надвигающейся ночи. С полной кладовой, с хорошими перспективами добыть еще больше вкусных припасов мы уже не опасались зимы. Франке был идеальным поваром и умело превращал наши нехитрые припасы в великолепные блюда.
К середине октября, когда песцовый мех обретает свои лучшие качества, мы роздали эскимосам стальные капканы, которые они расставили около наших складов с провиантом. К тому времени эскимосы уже переселились из своих палаток в уютные зимние иглу. Земля сплошь покрылась снегом, а море почти целиком замерзло.
Все готовились к полярной зиме. Температура была приблизительно 20° ниже нуля.[78] Свирепые штормы налетали теперь не так часто, а воздух, утратив в значительной степени влажность, стал более приятным. Вдоль берега образовался припай, по которому охотники разъезжали теперь на нартах, расставляя капканы и собирая пойманных песцов.
Наша жизнь превратилась в рутину, практически не прерывавшуюся в течение всей долгой ночи. Вокруг нашего домика, сложенного из ящиков, стояли иглу, в которых проживало около двенадцати эскимосских семейств. 250 членов племени распределились вдоль всего побережья по поселкам в среднем по четыре семьи в каждом.
Рано поутру Кулутингва обычно колотил в мою дверь, затем входил. Пока я лениво пробуждался, он «освежал» огонь. Часам к семи по нашему местному времени к нам заглядывали человек пять-шесть эскимосов. Напившись вдоволь кофе, мы все принимались за работу. Некоторых эскимосов я научил пользоваться плотницкими инструментами, и они помогали мне изготавливать нарты из дерева гикори. Другие учились сгибать упругое, податливое, но прочное дерево. (Кусок дерева обертывался старой одеждой и погружался в горячую воду.) Эскимосы делали также упряжь для собак, шили одежду, сушили мясо. Мы не теряли времени даром. В полдень мы прерывались, чтобы закусить мороженым мясом и выпить чашку горячего чаю. Затем снова брались за дело и работали уже без перерыва до пяти или шести часов.
Тем временем, также рано поутру, остальные мужчины племени выходили на охоту. Некоторые переезжали от поселения к поселению, собирая меха и мясо добытых животных. В каждом тускло освещенном иглу не менее усердно трудились женщины. Они помогали сушить шкуры, приготавливать мясо и шить одежду. В своих снежных и каменных жилищах им приходилось просиживать целыми днями перед грудой дурно пахнущих мехов, раскраивая шкуры и затем сшивая из них удобные одеяния. Я с интересом, а подчас и с глубоким волнением наблюдал за работами, переходя из одного иглу в другое. От прочности, доброкачественности этой одежды зависели жизнь моя и моих товарищей, которых я выберу в спутники. Однако эти широколицые, терпеливые женщины знали свое дело. Их умение весьма примечательно. Например, они сняли с меня мерку, окинув меня лишь взглядом и бегло осмотрев мою старую одежду. Они подгоняли новую одежду по фигуре, вставляя в нужные места кусочки меха.
Игла у эскимосов — настоящая драгоценность. Ею настолько дорожат, что если у иглы ломается, например, ушко, то сломанный конец, терпеливо, искусно нагревают, расплющивают и с помощью импровизированного устройства просверливают новое ушко. Сломанное острие с равным искусством оттачивают на камнях. С поразительным терпением они изготовляют нитки из высушенных жил оленя или нарвала.
Зрение у эскимосов развито чрезвычайно. Они способны рассмотреть в темноте предметы, совершенно неразличимые для глаза белого человека. Поистине совиное зрение позволяет им охотиться почти в полнейшей темноте и выполнять кропотливую, тонкую работу при столь слабом освещении, при котором любой чужеземец неминуемо бы все испортил. Мне показалось интересным, что всякий раз, когда я давал эскимосам какую-нибудь фотографию или незнакомый для них предмет, они рассматривали их, перевернув вверх ногами. Хорошо известно, что все предметы отражаются на сетчатке глаз и наше представление об их размерах и взаимосвязях с окружающим миром формируется, когда мы видим их под соответствующим углом зрения. Изучение странной манеры эскимосов рассматривать предметы может стать разделом в оптике.
Тем временем великий ледяной покров в море, словно относящийся с участием к нашим разнообразным починам, сомкнулся и сделался толще.
В последние дни солнце на короткое время все еще появлялось, прояснилась погода, и в полдень 24 октября все мы вышли из домов, чтобы в последний раз взглянуть на умирающий день. И хотя вокруг еще сверкали чарующие краски Севера, но когда солнце скрылось за южной кромкой льдов на долгие 118 суток, все повесили носы.
Перед наступлением темноты эскимосы, одержимые радостным возбуждением, с каким они инстинктивно стараются отвести неумолимо надвигающуюся беду, устроили традиционные спортивные состязания в честь заходящего светила. Весьма любопытно наблюдать за возбужденными, хохочущими эскимосами, которые сомкнулись тесным кружком вокруг двух псов-чемпионов, готовых сразиться между собой. Хотя эскимосам не известны азартные игры белых, они стравливают псов с не меньшей страстью, чем завсегдатаи петушиных боев. Иногда собаки дерутся «нечестно» — сбиваются в стаю и нападают на одного. Конечно, для боя отбирают лучших в упряжке. Пес, который сумел отстоять свое превосходство, становится королем — вожаком всех собак, а побежденный в решающем поединке — первым лейтенантом своего короля.
После этого краткого, словно искусственно вызванного периода возбуждения эскимосы неизбежно вместе с природой впадают в меланхолию. Солнце, источник жизни, скрывается, и на землю опускается темнота. Такой же сумрак обуревает души людей, и все разражаются рыданиями. В это время года темнота сгущается час за часом, крепчают морозы и выхолаживают иглу. Ветер, ликовавший при солнце, теперь воет и стонет словно сирены от боли. В этой его неземной печали есть нечто отвратительное, таинственное и жуткое. Падает снег, смыкается лед в море. Смолкает шум волн. Морские животные исчезают, сухопутные становятся редкостью. Когда пропадают источники к существованию, эскимосы начинают подсознательно ощущать, как сжимается темная длань нужды и голода, которая несет смерть. Несомненно, это психическое состояние — результат инстинктивного страха перед голодной смертью в период душевной депрессии, спровоцированной постоянной темнотой. Более того, чувство страха служит источником душевной горечи, порожденной суевериями, в основе которых лежит убеждение в том, что, когда замерзает море, души погибших в волнах страдают на протяжении всей полярной ночи. Однако борьба этих людей со стихиями слишком жестока для того, чтобы они, подобно другим народам, могли позволить себе чрезмерно предаваться суевериям. Религиозные воззрения эскимосов во многом примитивны и родились на их собственной земле, так что только в начале ночи эскимосы ощущают, так сказать, воздействие сверхъестественных сил. Вслед за солнцем, опустившимся за кромку льда на юге, эскимосы погружаются в состояние ритуальной меланхолии. В каждой семье вспоминают тяжкие утраты, все беды и несчастья прошедшего года.
Note78
В книге Ф. Кука температура дана по Фаренгейту. Для перевода в градусы Цельсия используют формулу: t°С=5/9(t°F-32°).