Вот с каким наследием столкнулся на посту президента Церетели, который решил покончить с группировками, делением на «наших» и "не наших", с интригами, сведением давних счетов. Ему пришлось расстаться с теми сотрудниками, кто хотел жить по старым правилам. Что может быть сложнее такой задачи для администратора?
"Перестройка", рыночные реформы обернулись для советских художников, членов Академии и Союза художников СССР, катастрофой: утратой госзаказов, распродажей общественной собственности, ставшей добычей дельцов. Они лишились домов творчества, выставочных залов, поликлиники, всего, чем обладали как члены Союза художников СССР, распавшегося на массу «суверенных» союзов. Творцы оказались в рыночных условиях банкротами. Так, крупнейший выставочный зал московских живописцев на Кузнецком мосту, служивший клубом, домом художников, местом постоянных вернисажей, превратился на десять лет в торговый комплекс.
Да, пришла долгожданная свобода, не стало партии и партийно-государственного руководства, рупором которого выступала Академия. Вместе со свободой пришло безразличие власти к нуждам и делам художников. Свелось к минимуму бюджетное финансирование искусства. Наступили трудные дни. Художники уединились в мастерских. У Академии не стало средств на ремонт принадлежавших ей учебных заведений, музеев, на организацию выставок, творческих командировок, поездок заграницу. Казалось, что Академия вообще не нужна новой России, где восторжествовал принцип индивидуальной свободы. Вырвавшиеся из подполья, подвалов преследовавшиеся в советской Москве представители радикальных течений, авторы перформансов и инсталляций, снова, как в годы "военного коммунизма", начали яростную борьбу с реалистами. Как грибы после дождя из-под земли, в самом неожиданном месте проклюнулись десятки галерей. Они зачастую выставляли и продавали продукцию, далекую от подлинного искусства.
Апологеты концептуализма захватили ведущие средства массовой информации. Они снова начали сбрасывать с "парохода современности" всех, кто писал пейзажи и натюрморты, создавал реалистические композиции, хотел не только «самовыражаться», но и рисовать…
В революционное время стал президентом Российской Академии художеств Церетели. По ее коридорам, как в прошлом, ходили искусствоведы, некогда боровшиеся за чистоту "социалистического реализма", натравливавшие Хрущева на «пидарасов», люди, вошедшие в историю предводителями крестовых походов против инакомыслящих художников.
— Когда Зураб возглавил академию, он провозгласил достоинство каждого независимо от творческой направленности. И люди подали друг другу руки. Этот факт объединения будет иметь грандиозные последствия и внутри страны, и за ее пределами. Легкость, терпимость и доброжелательность Церетели стали замечательным условием развития новой Академии. — Это слова Александра Бурганова. Под ними подписаться могли бы Ефрем Зверьков и Таир Салахов, Дмитрий Жилинский, все другие члены нынешнего президиума Академии, за долгую творческую жизнь испытавшие нетерпимость, разобщенность мастеров, не подававших годами друг другу руки.
Вновь избранный президент зачастил в Санкт-Петербург, где в умах живших здесь академиков зрела мысль о "выходе из-под власти Москвы", расколе исторически-сложившейся структуры Академии художеств. Требовалась срочная помощь профессорам и студентам лучшей в мире питерской школе. Она нуждалась в срочном ремонте. Всеми этими проблемами занялся повседневно Церетели, взваливший на свои плечи тяжкий груз финансовых и материальных забот.
Как известно, Грузия и грузины славятся гостеприимством, выработанным веками ритуалом застолья, тостами, притчами, песнями. Будучи сыном своего народа, Церетели усвоил эти традиции, усаживая за свой стол десятки людей, друзей и знакомых. Кто хоть раз побывал на таком кутеже, навсегда запомнил праздник жизни в доме Зураба.
Кто его друзья? В альбомах Церетели воспроизводит снимок, в отличии от всех других, сделанный не у него дома, а на Поварской, в мастерской Бориса Мессерера, когда улица носила имя Воровского.
— Всю нашу армию спасала и разлагала склонность к богеме. Сильным центром богемы была мастерская Мессерера — Ахмадулиной на улице Воровского. Когда-нибудь дошлый доктор наук подсчитает количество выпитых там напитков и придет к астрономическим выводам", — полушутя-полусерьзно вспоминает о минувшей молодости писатель и литературовед Виктор Ерофеев, инициатор альманаха «Метрополь», преследовавшийся властью. Захаживал в эту мастерскую и его однофамилец, автор повести "Москва — Петушки" Венедикт Ерофеев, знавший толк в «крепких» напитках.
В комнате с лестницей, со старинным граммофоном сфотографировалась большая компания. Человек тридцать в хорошем настроении расположились перед объективом сидя, стоя, полулежа. Все молодые, но успевшие себя проявить, кто больше, кто меньше. В этой компании Зураб Церетели, Андрей Битов, Василий Аксенов, Владимир Войнович, Михаил Жванецкий, Андрей Вознесенский и его жена Зоя Богуславская, хозяйка дома Белла Ахмадулина, ее муж, театральный художник Борис Мессерер…
Рядом с Зурабом могли бы не раз сфотографироваться Владимир Высоцкий и Юрий Любимов, Георгий Данелия и Александр Митта. Все они собрались на московской квартире, когда Высоцкий и Марина Влади зарегистрировали в Москве брак.
После той скромной московской вечеринки с домашними пирожками и бутылками "Советского шампанского" Зураб усадил молодоженов в самолет, взявший курс на Тбилиси. Свадьба с многолюдным застольем продолжилась там, о чем я еще расскажу.
Что соединяло столь разных людей, поэтов, писателей, артистов? Время, когда они заявили о себе и достигли творческих вершин, роднила тенденция творчества, противостоявшая официальной идеологии. Сближал дух творческой свободы и демократизма, качества, которые дали основание столь разным творческим фигурам считать себя «шестидесятниками». Своим человеком оказался в этой среде Зураб.
За исключением Аксенова и Войновича, его друзья и товарищи не вступали в конфронтацию с властью. Но и не кривили душой. Не льстили без меры партии, не отдавали в рабство душу (в обмен на блага и привилегии) "атакующему кассу", не мечтали, как Маяковский, чтобы "к штыку приравняли перо" и кисти, чтобы о них "на Политбюро делал доклады Сталин"…
Церетели относится к признанным при жизни мастерам искусства. Такие живописцы, как он, в прошлом могли о себе сказать: "Художник — друг королей". Но это, как мы уже знаем, не значит, что все "особо важные персоны" идут навстречу каждому его желанию.
С берегов Черного моря на берега Москвы-реки Церетели пришел, осыпанный орденами и медалями СССР. Ему было под пятьдесят, когда назначили главным художником Московской Олимпиады. Тогда он изваял кроме помянутых коней для ипподрома, большую настенную эмаль-панно "Золотое кольцо России" в Международном центре торговли на Пресне, опоясал бронзовым поясом-рельефом стены концертного зала в Измайлове, поразив буйством фантазии и темпераментом. Никто не мог конкурировать с ним по части картин из эмали, бронзовых фризов. Демократическая общественность не кричала тогда «браво», но и не бросала камней в автора. Коням на ипподроме в 1980 году не придали особого значения, как обычной парковой скульптуре.
Все переменилось, когда на площади, раскинувшейся у затрапезного Тишинского рынка, рванул в небо причудливый и громадный монумент в честь единения Грузии и России. Тогда Церетели предложил выполнить архитектурную часть проекта поэту Андрею Вознесенскому, имевшему право на такую профессиональную деятельность как выпускник Архитектурного института.
Монумент открывался в присутствии членов Политбюро. Ему придавалось политическое значение. Поэтому ни одна газета не посмела публично покритиковать автора. Но между собой, на кухнях, сидевшие без госзаказов московские скульпторы начали злословить по адресу Церетели, сочинять мифы, сравнивать обелиск с шашлыком, нанизанном на шампур, наклеивать другие уничижительные ярлыки, дурно попахивающие шовинизмом.